Чтение онлайн

«Да, пожалуй, Антонио был несправедлив по отношению к отцу, – подумал вдруг Федерико. – Зря он так презрительно отзывался о его таланте и о фильмах с его участием. Сейчас, когда уже ничего не вернуть и не исправить, ему, наверное, очень тяжело и печально».

«Он стал знаменитым, потому что говорил много, но не сказал ничего. Это и есть искусство, подлинное мексиканское искусство» – так было написано в небольшой статье за подписью одной известной американской журналистки. «Сотни и сотни коробок пленки и их копии на видеокассетах – вся эта коллекция, хранящаяся на вилле покойного в Сересас, должна перейти в собственность государства, а не оставаться в пользовании того, в ком просто течет кровь покойного». Эти строчки Федерико читал, не веря своим глазам. «Скончавшийся актер – это просто золотая жила для истории кино. Даже в собранной им коллекции прослеживается особое, несколько странное понимание искусства и реальной жизни». Чем больше читал Федерико, тем яснее ему становилось, что какие-то могущественные силы всерьез вознамерились лишить Антонио права на наследство, и в первую очередь на коллекцию фильмов. Преподаватель Канали засомневался, в том ли мире и в том ли веке он живет. Неужели священное право собственности уже отменено? Это ведь не борьба за имущество покойного между его наследниками, это открытое ограбление Антонио, которое будет проведено если не самим государством, то по крайней мере с ведома властей. Да что же это за общество, в котором можно вот так разом взять и отказать единственному сыну покойного в праве на наследство?

Эх, поговорить бы сейчас с Марком, он бы помог разобраться в данной ситуации, вот только вряд ли он каким-то чудом мгновенно пришел в себя после долгой болезни, да и эта рыжая ведьма едва ли усердно заботится о его скорейшем выздоровлении». Федерико вдруг осознал, что из троих друзей только ему к этому дню удалось сохранить хоть какую-то независимость в принятии решений. Впрочем, было бы неразумно и в этом себя обманывать. Вот, например, сейчас ему больше всего хотелось уехать из Флоренции куда глаза глядят, а он скорее всего последует совету Андреа, вернется на ужин и будет дожидаться очередного идиотского собрания добрых братьев.Рассчитывать на помощь ордена – вот уж действительно глупость из глупостей. Как же наивен он был, когда полагал, что сумеет воспользоваться тайным знанием древнего братства. Пока что все получалось с точностью до наоборот: это они, так называемые братья, в полной мере пользовались им.

Отступать было поздно, раскаиваться – глупо, оставалось лишь терпеть неприятные последствия собственных поступков. Похоже что теперь следовало еще раз рискнуть – дать событиям развиваться своим чередом, надеясь, что в какой-то момент удача все же обернется к нему лицом. А еще можно попробовать постепенно переходить к более активным действиям. На ближайшем собрании добрых братьевнужно будет завести разговор о скончавшемся мексиканском актере. Как знать, может быть, кто-нибудь из собравшихся и проговорится, упомянет хотя бы вскользь о чем-то малоизвестном, не вошедшем в газетные статьи и некрологи. Главное – слушать, о чем будут говорить другие, не выказывая особого интереса к обсуждаемой теме. «Судя по всему, – подумал Федерико, – мне придется разыгрывать идиота, который пытается выяснить, что лежит в запертом шкафу, не имея ни ключа, ни возможности взломать дверцу». Он заказал себе бренди и выпил рюмку одним глотком. Согревающий напиток должен был разжечь его воображение и придать мужества. Как-никак, ему предстояло вернуться в тот дом, который стал его временной тюрьмой, куда его упекли за не слишком здоровое проявление чуть было не утраченного им, но возрожденного и преображенного самосознания.

Смерть актера стала той новостью, которая была способна разрушить молчаливое, не требующее лишних слов взаимопонимание между друзьями, между соратниками, сражающимися в разных концах света за одни и те же цели. Антонио никак не мог смириться с тем, что его отношения с друзьями уже не будут такими, как раньше, а в отношениях с отцом ни изменить, ни исправить ничего уже нельзя. Старый актер умер через несколько дней после последней встречи с сыном. Та встреча навсегда сохранилась в памяти Антонио. Вроде бы они с отцом были в кабинете одни, но у него осталось впечатление, что в разговоре участвовали трое. Череп стал не просто свидетелем, а самым настоящим, пусть и молчаливым, участником тяжелого разговора. Актер тогда если не приказал, то по крайней мере настоятельно посоветовал сыну перестать задумываться над тайной черепа и оставить свои поиски. Слушая отца, Антонио неожиданно для себя заметил странный блеск в пустых глазницах черепа и отметил, что гладкие кости мертвой головы словно налились изнутри какой-то новой жизненной силой.

Теперь, в дни траура, Антонио вновь и вновь вспоминал этот последний разговор. Между тем подготовка к похоронам шла своим чередом. В мире богемы, а особенно в той его части, которая имеет отношение к кино, все принято делать пышно и эффектно, включая, разумеется, и прощание с ушедшим коллегой. Желающие высказать Антонио свои соболезнования тянулись к его дому нескончаемой вереницей. Мужчины в элегантных черных шляпах и золотистых галстуках походили скорее на гостей праздничного банкета, чем на убитых горем друзей усопшего. Женщины появлялись в квартире небольшими группками, напоминая при этом ходячий букетик из искусственных розочек, выцветших и запыленных за долгие годы. Эти самые годы женщины, безжалостно терзая себя, пытались спрятать за шрамами, оставленными скальпелем пластического хирурга. Женщины вели себя в соответствии с принятым в их кругу этикетом: судя по всему, его главной заповедью было говорить не переставая, чтобы родственники покойного ни в коем случае не оказались ни на миг в тишине. Чем-то они напоминали рой пчел, встревоженно кружащихся над мертвым, уже не дающим нектара цветком.

Мать Антонио, узнав о смерти мужа, тотчас же прилетела из Англии, чтобы присутствовать и на церемонии отпевания, и на похоронах. Министр культуры принял ее с поистине королевскими почестями, будто бы и не было между ней и покойным двадцати лет не оформленного официально развода и полного безразличия друг к другу. Антонио чувствовал себя, как никогда, плохо: он вдруг осознал, что даже при живой матери остался круглым сиротой. Иногда он подсознательно представлял себя в образе человечка с деревянным туловищем и острым носом, удлинявшимся в такт всем бездушным и искренним, фальшивым и честным, формальным и сердечным словам, которые бесконечные гости произносили ему, как заклинания. Совсем плохо ему стало во время церемонии отпевания. В какой-то момент он вышел на улицу и, сам не понимая, что делает, прямиком отправился на проспект Либертад. Ему хотелось побыть одному, его тошнило, а самое главное – ему срочно нужно было прикоснуться к теплому, словно живому, черепу, лежавшему в отцовском сейфе.

Сейф он открыл, не обращая внимания на сработавшую сигнализацию. Сел на пол и прижал к груди ставни ему родным череп, купленный у старухи Лурдель. Со щек Антонио на гладкие кости черепа скатилось несколько слезинок. Опустив взгляд, Антонио с изумлением обнаружил, что на макушке черепа вновь начали пробиваться волосы. Да и сама кость уже не казалась сухой и мертвой, а словно набухала изнутри, наполняясь какой-то невидимой, но вполне осязаемой живительной жидкостью. Антонио воспринял эти перемены как данность и сокрушался лишь о том, что его отец теперь находится куда ближе к черепу, чем он сам. От мертвого до мертвого дистанция велика, но преодолима. Она сравнима с расстоянием между юношей и стариком, нищим и богатым, умным и глупым. Интуиция подсказывала Антонио, что смерть отца так или иначе связана с этой ревностно хранимой реликвией, с его поездкой в Сересас, с тем страхом, который сам Антонио испытывал теперь даже не за себя, а за своих друзей. Какой теперь будет его жизнь? Наверное, она станет похожей на пустой экран без изображения, на силуэт китайского театра теней без руки, тень которой должна проецироваться на ширму.

Антонио все крепче прижимал череп к груди, словно надеясь вдохнуть в него новую жизнь. Вот только чью жизнь? Пиноккио? Своего отца? Свою собственную? Деревянная игрушка умерла, но от нее, придуманной, остались самые настоящие кости: вот этот череп с длинным острым носом и открытым, будто смеющимся, ртом.

Блуждая в полубезумных мыслях, Антонио даже не заметил, как в квартиру ворвались полицейские. Разобравшись, в чем дело, они выключили сигнализацию и опечатали буквально каждую дверь в огромной квартире. Череп у Антонио отобрали и на его глазах вернули обратно в сейф. В последний раз он посмотрел на себя в зеркале ванной комнаты – единственного помещения, которое полицейские не стали опечатывать. Он согнулся над раковиной, и его вывернуло наизнанку. Вместе с содержимым желудка он, сам не заметив, как это получилось, исторг из себя боль и горе.

Когда он вернулся в траурный зал, церемония уже подходила к концу. Чтобы попрощаться с великим актером, присутствовавшие без лишней сутолоки выстраивались в некое подобие очереди, сплошь состоявшей из известнейших актеров, режиссеров, сценаристов, продюсеров – добровольных заложников экрана и камеры. У самого гроба Антонио заметил знакомый силуэт: мажордом из Сересас с видом человека, который имеет на это право, задержался у тела покойного и едва ли не принимал соболезнования как самый близкий ему человек. При этом он внимательно смотрел в лицо усопшего, будто пытаясь хотя бы взглядом вырвать, выцарапать, вытащить у него ответ на последний вопрос, который он так и не успел дать. Первым желанием Антонио было подойти к дворецкому и выставить его в шею. Однако он сдержался, чувствуя, как на ладони вновь начинает саднить давно зажившая ранка. Словно в оцепенении, он наблюдал за тем, как Хоакин провел рукой над лицом покойного и даже задержал над ним ладонь, словно делая пальцами едва заметный тайный знак. Это было уже слишком. Антонио подошел и в полный голос спросил:

– Что это ты делаешь? Вздумал смеяться над моим отцом?

Мажордом посмотрел на Антонио, как на какое-то мерзкое насекомое:

– Оставь меня в покое.

Антонио, собравшись с духом, решил, что наступило время определиться в отношениях с Хоакином, и прямо, без обиняков заявил:

– Я скоро вернусь в Сересас. Ты больше не работаешь у моего отца, теперь я хозяин поместья. Ты уволен. Собирай свое барахло и проваливай оттуда.

Лицо Хоакина расплылось в недоброй, презрительной улыбке, но отвечать он не стал. К этому времени вокруг них уже собрался кружок любопытствующих «скорбящих», внимательно слушавших эмоциональные речи Антонио. Мажордом все так же молча повернулся спиной и вышел из зала.

Следующие несколько дней Антонио провел в бесконечных перемещениях по городу и улаживании самых срочных дел. Естественно, пришлось ему побывать и в офисах самых известных и дорогих адвокатов. Кроме того, его несколько раз вызывали в суд, чтобы он дал назначенному государственному судье показания по делу о спорном наследстве. Дела множились, плодились и наматывались одно на другое. Вскоре этот снежный ком полностью накрыл Антонио, который уже не пытался сопротивляться, а несся куда-то вдаль, влекомый непреодолимой силой событий, разворачивавшихся помимо его воли. За эти дни он с изумлением узнал о другой, скрытой от него жизни отца. Постепенно из мелких эпизодов стала вырисовываться достаточно цельная картина того, во что старый актер старался не посвящать своего сына. Судья Ларедо поведал о близких отношениях, продолжавшихся более десяти лет, между отцом и одной английской актрисой – замужней женщиной, супругой другого актера. Антонио получил привилегию прочесть некоторые частные письма отца, в которых эта женщина именовалась уменьшительным именем Поппи.Из этих писем, длинных и эмоциональных, Антонио узнал о поездках отца в Англию, которые тот совершал гораздо чаще, чем было известно сыну. Судя по всему, эта женщина была не единственной его близкой знакомой, и теперь частная переписка отца была приложена к делу о наследстве, на которое в силу своих особых отношений с покойным начинали претендовать все новые и новые люди. Кроме того, похоже, он остался должен «кому-то что-то» – за оказанные услуги. Может быть, при жизни ему шли навстречу из уважения или в расчете на какое-то нематериальное вознаграждение, но после смерти так называемые благодетели твердо вознамерились получить за свои добрые дела вполне реальные деньги.