Чтение онлайн

– Сегодня, молодой человек, от вас мало толку! Приходите в следующий раз, я отвечу на ваш вопрос – как убил своего сына.

Я боялся лишь, что Елены не окажется в театре. На Чистопрудном появился спустя сорок минут после встречи с Гансом. Впервые я увидел афиши, на которых Елена была в образах: Катерина Островского, Цветочница Бернарда Шоу, на одном из плакатов она – Гиттель Моска в спектакле «Двое на качелях». Завороженный её разностью, я долго рассматривал галерею типажей и снова не понимал противоречивого щебетания внутри себя. Слишком уж монументальной она представлялась мне – слишком закрытой, недоступной, загадочной, но вместе с тем влекущей.

В театр я попал со служебного входа и администратор – приземистая старушка строго поинтересовалась целью визита. Я спросил Елену, добавив, что являюсь её другом.

– Мне надо посмотреть, возможно, сейчас идёт репетиция, – ответила старушка, погружаясь в какие-то журналы.

Но смотреть ничего не понадобилось, в гулких театральных коридорах внезапно послышался её голос и шаги. Спустя мгновение она и сама предстала передо мной, готовая, очевидно, покинуть театр.

– Макс? Как неожиданно!

– Мне надо поговорить с вами, простите, что без предупреждения.

– Что-то случилось, вы взволнованы, можно? – Елена попыталась дотронуться до моего лба тыльной стороной ладони, но я дернулся назад, затравленно, как зверь, – Простите меня, я хотела лишь…

– Нет, это вы простите… Вы домой?

– Да.

– Уделите мне время, пожалуйста…

– Конечно!

Она попрощалась с администратором, мы вышли на театральную парковку и направились к её автомобилю. Первые минуты тянулись в молчании. Я не знал, с чего начать. Но как только машина тронулась, она заговорила первой:

– Макс, вы пугаете меня…

– У меня ощущение, что сегодня ночью мы с вами виделись…

Елена резко ударила по тормозам и посмотрела на меня не изумленно, скорее испуганно… Было и что-то ещё в этом взгляде, словно она сама хотела поговорить со мной об этом…

– Что это значит?

– Я не знаю, как всё объяснить. Вы позвонили мне, сказали, что курите, попросили спуститься вниз, я оделся, встретил вас, стоящую с сигаретой и мы направились в парк около вашего дома. Сначала вы сказали, что иногда у вас возникает желание обнять меня при встрече, я ответил, что веду замкнутый образ жизни и не желаю людей.

– Это только твои болезни, и только ты их можешь вылечить…, – ответила я вам…

Теперь Елена смотрела прямо перед собой. Оба мы боялись пошевелиться, оба понимали, что случилась какая-то нелепая, а, возможно, страшная невероятность.

– А потом мы обсуждали Ремарка и искали определение человечности, – заметил я, не в силах больше выносить тишины.

– И ещё мы, кажется, перешли с вами на «ты» …

Всю дорогу ехали молча. Каждый обдумывал произошедшее. Она лишь спросила, где я живу, чтобы подбросить до дома.

– Вы понимаете, что это значит? – внезапно взорвалась она, – Ты понимаешь?

– Мы видели один и тот же сон…, – я улыбнулся.

– Тебя это забавит?

– Интересует…

– Вот как…

– Мой дом, спасибо, Елена… Спасибо, что подкинула.

Я вышел из машины и, не оборачиваясь, побрёл к подъезду. Сердце моё колотилось. Я не знал, что делать дальше. Я запер дверь своей квартиры и в ту же секунду мой мобильник завибрировал в кармане коротким тугим маршем. Это было сообщение от Елены:

«Мы не просто видели один и тот же сон. Мы пришли в этот сон для общения. Невероятно. Не знаю, что сказать. Не говорила прежде, скажу сейчас – я чувствую, что у нас много общего с тобой»

Странный день, наконец-то, подходил к концу. И сейчас мысленно я стремился к Елене Ганса, которая, знаю, тоже ждала меня теперь. Я ещё не предполагал, что увижу её в последний раз. И горько пожалел, о том, что лег в проклятый гроб и увидел все то, что произошло на площади немецкого городка.

Вот она вместе с Гансом садится в автомобиль. Машина выруливает на круговой участок движения, делает неосторожный рывок в соседний переулок и в ту же минуту в них врезается массивный. Врезается на полном ходу так, что обе машины подлетают в воздухе, и алые гвоздики, которые перевозил проклятый грузовик взмывают в небо, подобно залпу салюта. А потом падают – тяжело, размашисто, покрывая тоненькую корочку снега красными пятнами. Страшную сцену я увидел из окна их квартиры на третьем этаже и по началу замер в ужасе, не смог даже произнести звука для того, чтобы обозначить своё потрясение. С открытым ртом беззвучно опадал на подоконник, я плакал, я бил кулаками себя по лицу, потому что последнее, что мне удалось увидеть – мертвого водителя грузовика, который вылетел через лобовое стекло и упал в десятке метров на землю, Ганса, который с окровавленным лицом (и лишь теперь я понял, откуда этот шрам на его подбородке и брови) достает из машины мертвые тела своей жены и ребенка. Как он в агонии прижимает их к своей груди, ещё не до конца понимая – это конец. Всему конец. Елена мертва. Наша Елена была мертва. Звучала очень простая и светлая музыка. Она лилась в такт начинающемуся снегу. Она была громче снега, но тише сердца.

– После смерти Елены и нашего сына я, наконец-то, добрался до Лиссабона. Уже не было смысла опасаться чего бы то ни было, не было смысла даже в поддельном паспорте…

Ганс рассказывал этот эпизод как что-то давно прожитое и похороненное. Оно и было таковым. Для него. Не для меня. Мне не следовало делать пометок в блокноте. Я был свидетелем этой драмы. На любовь три дня. Чем для меня обернулась эта воображаемая страсть? Прав ли был психоаналитик? Потрясения толи сна толи яви – картинки такие четкие, что я не понимал, где теперь заканчивалась реальность и начиналась фантастика. Слез не было, нет. Не было даже подавленности. На утро я проснулся со зверской головной болью и глубокой тоской, которая с каждым часом лепестками рассыпалась сначала на меланхолию, затем на легкую грусть, а ближе к вечеру на воспоминания, которые, должно быть, подобны ощущениям Ганса теперь.

– Вы, конечно, останетесь на мой юбилей, Макс? – спросил он в конце нашей сегодняшней встречи.

– Господи, я же забыл совсем, какой дурак… Простите, Ганс… я забыл про подарок… я поздравляю Вас!

– Бросьте, в моём возрасте подарки – это пошло.

– Я останусь…

Старик улыбнулся.

– Будет узкий круг моих самых близких… Вы их, впрочем, знаете. Жду вас в девять.

– Я все равно куплю подарок. Мне очень хочется…

– Ну, хорошо, только не опаздывайте…

У меня было четыре часа на то, чтобы выбрать для Ганса нечто-то памятное, но что-то знаковое. Я пока не представлял, что это будет. Ворон сел рядом со мной на скамье в парке у Чистых прудов. По-свойски прошёлся – туда-обратно, клюнул дерево, посмотрел на меня, открыл свой клюв, но не издал ни единого звука…

– Ну, что ж, дружок, пошли…

Я встал, он поднялся на крыло. Зверь дремал во мне. На кладбище мы не бежали – шли. И когда оказались в старом склепе, я привычным жестом отбросил крышку гроба. В нем лежал женский скелет в платье, покусанном тленом. Это была несомненно Елена. Я лишь сейчас заметил, что в противоположном углу склепа стоял маленький гробик, в котором, очевидно, покоились останки их с Гансом сына. Его гроб я тревожить не стал. Ещё несколько минут лишь смотрел на то, что осталось от моей иллюзии. А после осторожно опустил крышку и вышел в закатный город. Так просто, словно, за пачкой сигарет.

От моего потрясения не осталось и следа. Удивлению не было больше места, а вот убежденность, что мне никогда не удастся полюбить – теперь была как никогда сильна.

В книжном на Арбате я долго блуждал между рядами, чтобы подыскать достойный подарок. И в итоге потратил приличную сумму на увесистый двухтомник , который на немецком описывал Германию в годы войны.

– Спасибо, – сказал мне позже Ганс, – но к чему читать вымыслы, коль пережито на собственной шкуре. Спасибо, дружище, – он неуверенно потрепал меня по плечу. В камерном ресторанчике был заказан стол. Ганс пригласил Елену, Вадима и Кирилла. Все… очевидно, так и выглядит круг самых близких для него персон.