Чтение онлайн

Факты говорят и против тезиса об исключительности любви ребенка к матери. Они свидетельствуют, что уже на первом году жизни ребенок способен сформировать привязанность не только к матери, а к целому ряду лиц. Прежде всего это другие члены семьи – отец, братья, сестры (Данн, 1977), но могут быть и посторонние люди. Классические доказательства этих положений были представлены уже более 15 лет назад Р. Шаффером и Пегги Эмерсон (1964). Среди детей старше 7 месяцев у 29 %, по данным этих авторов, одновременно сформировалось несколько привязанностей, причем у трети – более чем к пяти лицам, и все весьма глубокие. «Даже у младенцев любовь не знает пределов», – заметил по этому поводу позднее один из авторов (Шаффер, 1977. С. 108). Он подчеркивает также, что участие в физическом уходе за младенцами вовсе не является обязательным условием развития привязанностей: дети больше всего любят лиц, оказывающих им внимание и проявляющих инициативу в контактах с ними, даже если их встречи относительно редки и коротки. К сожалению, пока не выделены четкие признаки в поведении взрослых, наиболее привлекающие младенцев. Так, Р. Шаффер ставит привязанность ребенка в зависимость от «поведения взрослого при взаимодействии – от таких тонких его особенностей, как чувствительность, реактивность, эмоциональная вовлеченность», но признает возможное влияние и «ряда других, о которых мы пока мало знаем» (1977. С. 11).

В работах последних 20 лет выяснилось основное направление развития социального поведения детей на первом году жизни. На первой, самой ранней ступени у ребенка выявляется биологически фиксированное избирательное отношение к стимулам, исходящим от человека вообще (его виду, голосу), сравнительно со стимулами из других источников. Примерно в 3 месяца дети начинают узнавать близких взрослых, оказывая им особое внимание и предпочтение. После 6–7 месяцев у младенцев формируется глубокая привязанность к одному или нескольким взрослым.

В начале 70–х гг. в рамках глубинной психологии все более усиливается этолого–эволюционный подход к изучению привязанностей младенца (Б. Мартин, 1975). Все более подчеркивается «поразительное сходство» поведения ребенка и детенышей животных (Боулби). Привязанности все реже характеризуются со стороны переживания и все больше сводятся к перечню внешне наблюдаемых действий, направленных на достижение близости и контакт со взрослыми. У младенца в их перечень включаются «приближение, следование, пребывание поблизости и подача сигналов вроде улыбки, плача и зова» (Эйнсуорт, Белл, 1970). По мнению Дж. Данн (1977), в такой своей форме теория привязанностей подчеркивает важность чисто биологического стиля понимания процессов. Прямое перенесение результатов опытов с животными на человека производится даже в таком вопросе, как влияние социальной среды на характер привязанностей. Здесь часто цитируется исследование Л. А. Розенблюма (1971), сравнивавшего привязанности среди колпачковых (bonnet) и хвостатых (pigtail) макак. Первые живут тесными группами, в которые детеныш включается сразу после рождения. У них наблюдаются множественные привязанности и относительно легкая реакция на разлуку с матерью. Хвостатые макаки редко соприкасаются между собой, мать и детеныш живут обособленно, отгоняя «чужаков». Привязанности у второй группы обезьян более избирательны, прочны, а изоляция детеныша вызывает у него тяжкие переживания (Дж. Кауфман, 1973). Комментируя опыты Л. Розенблюма, Р. Шаффер пишет: «Нетрудно перевести эти наблюдения на язык терминов, приложимых к человеку, и отыскать равноценные ситуации, где забота о ребенке сосредоточена целиком в руках матери или, напротив, распределена между несколькими лицами» (С. 109). Люди, правда, не испытывают столь жесткого диктата биологии, – признает автор, – и поэтому «мы можем решать, кого хотим вырастить: «колпачковых» или «хвостатых» детей (С. 110). Кстати, и те и другие, судя по наблюдениям, равно здоровы психически, и каждая группа адаптирована к своей среде.

Привязанности детей ко взрослым характеризуются лишь по интенсивности и широте и выявляются главным образом через реакции детей на разлуку (separation). Картина непосредственного влияния разлуки с матерью на поведение младенцев выяснена в деталях: сначала у ребенка отмечается печаль («горестное выражение» появляется и на мордочке детенышей хвостатых макак), затем она достигает степени отчаяния, за которым следует отчуждение, длящееся иногда многие месяцы. Разлука влияет на детей, начиная с 6 месяцев, и ее проявления носят сходный характер у детей вплоть до 5 лет (Эйнсуорт, 1973, 1969). Синдром разлуки авторы связывают с переменами в памяти ребенка – прежде всего с пониманием ими, что исчезнувший из вида объект продолжает существовать, так что «узы ребенка с тем, кого он любит, преодолевают теперь пространство и время» (Данн, 1977. С. 30).

Разлука с близкими взрослыми в раннем возрасте рассматривается как событие, пагубно влияющее на последующее развитие ребенка (Боулби, 1969). Выяснить ее значение методически непросто по тем же причинам, которые осложняют проверку концепции о влиянии раннего опыта вообще. Но попытки верифицировать этот тезис продолжаются. Сошлемся на очень тщательные исследования Дж. Дугласа (1975), наблюдавшего большое число подростков, родившихся в Англии в одну и ту же неделю. Он утверждает, что установил долговременное отрицательное влияние разлуки с матерью на поведение детей в старшем возрасте. Те подростки, которые провели в больнице больше недели или попадали в нее неоднократно, значительно чаще остальных обнаруживали тревожность во внешкольной обстановке, совершали правонарушения, они менее прилежно учились и потому были менее начитанны, чаще меняли работу.

В бихевиористическую концепцию проблема привязанностей пришла, как и многие другие, из психоанализа. Она ставится здесь примерно так же, как и в глубинной психологии, но выражается с помощью иных терминов (первичные нужды, вторичное подкрепление), а сами привязанности часто обозначаются термином, приближенным к их поведенческому проявлению, – «зависимость» (см., например, Сирс, Уайтинг, Ноулис, 1953). Заметный вклад в разработку этого и смежных вопросов внес Дж. Л. Гевирц, работая в традициях «чистого» бихевиоризма и концепции Б. Ф. Скиннера (например, Гевирц, 1969). Он понимает привязанность как группу весьма разнородных черт поведения и при анализе их настойчиво использует понятия сигнала (cue), подкрепления (reinforcement), оперантного научения (operant conditioning). Разлука рассматривается им как «социальное голодание», или «де–привация mothering». В привязанностях он подчеркивает интерактивное начало; по остроумному замечанию Б. Мартина, «ребенок подкрепляет мать за то, что она подкрепляет его действия улыбкой, прикосновением, разговором» (1975. С. 473). Основой привязанностей, естественно, становится характер интеракции внутри пары: не темная сила любви, как у Боулби, и не малопонятная «кооперация самостей (selves), признающих самость друг друга», как у Колберга (1969), но четкая сигнализация ребенка о своих нуждах и быстрая, точная реакция матери на сигналы ребенка. Л. Ярроу и его коллеги (1972) утверждают, что младенцы, матери которых постоянно и быстро отвечают на признаки дискомфорта младенца, имеют повышенные показатели умственного развития, особенно в тестах на интерес к игре с предметами и его устойчивость. Эти дети настойчиво тянутся к предметам, с большим увлечением манипулируют новыми вещами и особо внимательно их исследуют. Ярроу полагает, что мать своей быстрой реакцией на сигналы ребенка о неудовольствии помогает развитию у него ощущений своей способности воздействовать на окружающий мир.

Но другие авторы считают, что влияние взаимодействия более сложное. Так, Дж. Данн в своем кембриджском исследовании 1976 г. сопоставляла интерес матерей к ребенку и их реактивность в первые 14 мес. жизни с IQ детей вплоть до 4 лет. Показатели интеллектуального развития были несколько выше у детей, матери которых в своих речевых ответах особенно тонко поддерживали словами и действия младенцев («Да, вот так» или «Это собака, правильно»). Особенно тесные связи удалось установить между интересом матери к разговору с малышом, вовлечением его в игру с предметами, быстрой поощрительной реакцией на вокализации ребенка, с одной стороны, и интересом ребенка к разговору с матерью, показом и подачей ей предметов – с другой. Трудности в установлении других связей автор объясняет обратной зависимостью действий матери от поведения ребенка (например, его плаксивости), изменением интереса родителей к ребенку вследствие самых разнообразных обстоятельств (развод, рождение нового ребенка, поступление на работу и пр.). В целом Дж. Данн все же заключает, что «привязанность формируется благодаря обоюдному взаимодействию, а не удовлетворению потребностей ребенка вроде голода; решающее же значение имеют, по–видимому, события, совершающиеся в приятной игре и взаимоотношениях между ребенком и матерью. Мы начинаем понимать, как опасно чересчур упрощать понятие сензитивности матери» (1977. С. 109).

Преобразование привязанностей в филогенезе и на протяжении детства практически не рассматривается. Учитывается лишь обогащение операциональной стороны реализующего привязанности поведения и различные сроки появления аналогичных действий у разных видов (так, резусы цепляются за мать с первого дня жизни, а ребенок только к концу года). Подчеркивается великая важность природной предрасположенности матери вести себя соответствующим образом, по сравнению с которой опыт реального взаимодействия остается вторичным и второстепенным.

В последние годы понимание привязанностей в рамках глубинной психологии и в поведенческой концепции социального научения все более сближается. В нем все четче акцентируется примат инстинктивного, природного начала, а их сущность все более сводится к поведенческим реакциям (Р. Шаффер, 1977; Дж. Данн, 1977; К. Гарви, 1977).

Подведем краткий итог сказанному.

Итак, с начала нашего века все более усиливается интерес к психологии младенца, нарастает число занимающихся ею исследователей, множится количество публикаций в этой области. «Успехи исследования младенчества», «Монографии по младенчеству», международный междисциплинарный журнал «Поведение и развитие младенца», посвященный исключительно изучению детей первого года жизни, – вот только новые издания, начавшие выходить в свет в 1981 г. на английском языке. С 1977 г. под редакцией Дж. Брунера, М. Коула и Б. Ллойд выходит серия книг «Развивающийся ребенок», признанная удовлетворить потребности широкой общественности в знаниях о детях, сделать это быстро и авторитетно, как пишут организаторы издания. Среди книг велик процент работ, посвященных младенчеству.

Основной итог проведенных исследований их авторы формулируют как выявление разносторонней «компетентности» младенца, неведомой и не подозреваемой еще 30 лет тому назад. Обнаруживаются удивительные способности в сфере сенсорики детей, их двигательных возможностей, но главное – в области готовности и умения тонко взаимодействовать с ухаживающими за ними людьми. Удивительная одаренность ребенка объявляется биологически обусловленной и фиксированной в структурах и функциях его органов. Очень многие способности человеческого младенца отождествляются при этом с аналогичными способностями животных, по крайней мере высших, вроде обезьян. Прежде всего сказанное относится к тонкому взаимодействию младенца и матери. Отсюда, естественно, следует прямой перенос результатов опытов с животными на истолкование психологии младенца с минимальными оговорками либо вовсе без них.

Пара «мать и дитя» изолируется от социального и природного окружения, замыкается внутри себя. Отношения внутри пары предстают вырванными из более широкого контекста общественных отношений. «Социальное» предстает как «антропологическое» – human (связанное с человеком), противопоставляемое non–human (не связанному с человеком).

Отмеченные выше особенности в равной степени свойственны и неофрейдистскому, и необихевиористскому подходам к психологии младенчества. Они резко контрастируют со взглядами советских психологов, которые, начиная с Л. С. Выготского, считают все высшие психические функции формирующимися прижизненно, при участии ребенка в культурно–историческом процессе. В личности взрослого человека на первый план выдвигается «ансамбль», «целокупность», его общественных отношений (Маркс), а «социальное» в человеке раскрывается через его общественно–историческое содержание (Давыдов, 1979; Ильенков, 1979). Равным образом и ребенок с самого начала его жизни рассматривается как «максимально социальное существо» (Выготский, 1932), а его связь с близкими взрослыми в виде первоначального аморфного «пра–мы» анализируется как исходная форма развивающейся у него истинной социальности.