Чтение онлайн

— Мне тоже так показалось.

— До сих пор я твёрдо верил в вину Врублевского. Но это чёртово письмо спутало все карты. Я же не могу согласиться с тем, что имеются два абсолютно похожих друг на друга человека — с одинаковыми шрамами или родимыми пятнами на лице. От этого можно с ума сойти! И в то же время у меня зародилось сомнение: не совершаем ли мы ужасную ошибку?

Наконец, наступил первый день судебного процесса. В самом вместительном зале воеводского суда в Варшаве за час до открытия заседания скопилось столько людей, что негде было, как говорится, яблоку упасть. Обычная публика была представлена крайне малочисленной группой счастливчиков, которым удалось достать специальные пропуска, дающие право на вход в зал. Основной контингент присутствующих составляли представители прессы. Среди них было много иностранных журналистов — прежде всего из Германской Демократической Республики и Федеративной Республики Германии. Крупные информационные агентства также направили корреспондентов на процесс.

Ровно в десять часов утра в зале прозвучала долгожданная фраза: «Прошу встать, суд идёт!» Раскрылись двери за помостом для судей, и в них появился председатель судейской коллегии. За ним шествовали ещё один профессиональный судья и заседатели. В таком расширенном составе суд рассматривает, как правило, дела, по которым обвиняемым может быть вынесен смертный приговор. Судьи заняли свои места, раздалась команда «прошу садиться», и председатель обратил свой взор на скамью подсудимых, где между двумя милиционерами восседал человек, которого предстояло сегодня судить.

— Обвиняемый, прошу встать!

Высокий голубоглазый шатен с продолговатым лицом, на котором были заметны следы многомесячного пребывания в тюремной камере, встал, выпрямившись во весь рост. Его стиснутые кулаки выдавали сильное нервное напряжение.

— Ваше имя и фамилия? — спросил судья.

— Станислав Врублевский. Сын Каэтана и Адели, урождённой Пенцак. Родился десятого ноября 1923 года в деревне Бжезница, бывший район Несвиж. Инженер-механик, имею степень магистра. Женат, двое детей. Жена Кристина, урождённая Гродзицкая… — Предвидя дальнейшие вопросы, обвиняемый сразу выпалил судьям все основные биографические данные.

— Назовите фамилию, которую вы носили раньше, — потребовал второй судья.

— Я никогда не менял фамилию. Я не Рихард Баумфогель и никогда не был сотрудником гестапо. Никогда не служил в СС и не занимал пост шефа гестапо в Брадомске.

— Обвиняемый, мы вам обязательно предоставим возможность дать объяснения, — прервал его председатель судейской коллегии, — а сейчас, пожалуйста, сядьте. Все ли вызванные в суд свидетели присутствуют на заседании?

Оказалось, что из тридцати с лишним человек, приглашённых в качестве свидетелей, отсутствовали четверо. Трое прислали медицинские справки о болезни, а четвёртый — документ, удостоверяющий, что он находится в служебной командировке за границей.

— Ваши соображения, пан прокурор? — спросил председатель.

— Предлагаю по ходу слушания дела зачитать показания этих свидетелей.

— Мнение защиты?

— Нет возражений, — ответил адвокат Рушиньский.

— Приступим к церемонии принесения присяги. Прошу свидетелей повторять за мною текст. — Председатель процитировал слова присяги. — А теперь свидетели должны покинуть зал заседаний. Слово предоставляется пану прокурору.

Прокурор Щиперский встал, поправил тогу с красным жабо и начал зачитывать длинное, на семидесяти страницах, обвинительное заключение. В абсолютную тишину падали слова, обвиняющие подсудимого в совершении различных преступлений. Взывали к отмщению сотни расстрелянных и отправленных на смерть в концентрационные лагеря, заключённые, не выдержавшие пыток в застенках гестапо, а также семьи этих несчастных, подвергшиеся моральным издевательствам.

Публика в зале не отрывала глаз от человека, сидящего на скамье подсудимых. Однако он сам слушал прокурора с таким видом, словно речь шла не о нём, а о каком-то другом человеке. Иногда он наклонялся вперёд и обменивался замечаниями с сидящим перед ним защитником. Меценас Рушиньский, по-видимому, втолковывал своему подопечному, что ему позволят выступить после того, как прокурор закончит излагать обвинительное заключение.

Как только прокурор умолк, председатель, учитывая позднее время, отложил слушание дела до следующего дня. Снова все встали, и судейская коллегия в полном составе покинула зал заседаний. Публика, расходясь, оживлённо комментировала обвинительное заключение.

— От расстрела ему не отвертеться, — заявил один из завсегдатаев судебных залов.

— Его следовало бы четвертовать, — нервно заметил человек, отсидевший благодаря таким нацистам, как Баумфогель, четыре года в гитлеровских лагерях. — Смертный приговор за всё, что он сделал? Да это сущий пустяк!

На следующий день к десяти часам утра, когда возобновилось судебное разбирательство, зал вновь был переполнен. Среди публики появилось много адвокатов, которые, как правило, делами своих коллег не интересуются.

— Обвиняемый, вам понятно обвинительное заключение? — спросил председатель.

— Да, понятно.

— Признаёте ли вы себя виновным? — прозвучал главный вопрос процесса.

— Нет, не признаю!

— Обвиняемый, вы не хотели бы что-нибудь добавить в пояснение своего ответа?

Врублевский, он же Баумфогель, подробно рассказал о своём детстве, единоличном хозяйстве, которое вёл его отец, описал родную деревню. Затем коснулся карательных действий фашистов, свидетелем которых он оказался. Однажды майским утром отец отправил его в соседний лес за хворостом. Оттуда он услышал шум колонны подъезжавших грузовиков. С опушки леса наблюдал, как гитлеровцы окружают деревню. Вскоре раздались выстрелы, душераздирающие крики людей. Он увидел огонь, безжалостно пожирающий дом за домом. Весь день и всю ночь он пролежал в густом кустарнике и лишь на следующий день набрался смелости войти в сожжённую деревню, в которой не уцелел ни один человек, ни один дом. Полубесчувственного от горя и ужаса хлопца подобрали среди пепелищ жители соседней деревни, один из местных крестьян приютил его в своём доме. Но он боялся укрывать у себя человека из Бжезницы. Пареньку вручили буханку хлеба и посоветовали ему идти в Люблин, где проживали его оставшиеся родственники.

Свой путь в Люблин он также описал со всеми подробностями. Указал названия деревень, которые встречались на пути. Назвал фамилии тех, у кого останавливался на длительный или кратковременный постой. Потом подробно рассказал, как встретил партизанский отряд поручика Рысь. Перечислил все боевые операции этого небольшого отряда и все стычки с гитлеровцами, включая самую последнюю, когда командир и большинство партизан отряда пали смертью храбрых в неравном бою. Уцелевшие пробились в яновские леса, но вскоре вооружённые формирования АК были практически разгромлены. Ход этих трагических боёв обвиняемый описал с мельчайшими подробностями.

Последняя часть биографии включала в себя историю о вступлении в Войско Польское в Люблине, бои на Черняковском плацдарме в Варшаве, прорыв укреплений Поморского вала и овладение городом Камень Поморский. Здесь, обороняя взорванный гитлеровцами пивоваренный завод, обвиняемый получил очень тяжёлое ранение и на этом закончил боевой путь.

Я вновь повторяю, подчеркнул обвиняемый, — что я не Рихард Баумфогель и никогда не руководил гестапо в Брадомске.

Председатель судейской коллегии извлёк из папки с документами фотографию, на которой Рихард Баумфогель допрашивает одного из заключённых, и показал её подсудимому.

— Вам знакома эта фотография?

— Я её видел. Она взята из книги Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим». Пан прокурор во время допроса сообщил мне, что этот снимок находился в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Эта фотография и послужила причиной моего ареста.

— Обвиняемый, чем вы объясняете огромное сходство между вами и эсэсовцем, изображённым на ней? Кстати, оно подтверждено результатами специальных экспертиз.

— Это просто совпадение.