Чтение онлайн

Но идеализм Робеспьера был опасен. Как это не раз случалось с доброхотами человечества, одержимость благими намерениями стала обесценивать в его глазах живых людей, которым далеко еще было до его идеала. По отношению же к тем, кто становился на пути к идеалу, глава якобинцев был все более непримирим и беспощаден.

От Робеспьера начали отдаляться даже верные соратники. Дантон, Демулен и другие осуждали крайности террора, призывали к поиску компромисса со сторонниками жирондистов, настаивали на отмене максимума (в то время стало казаться, что он больнее бьет по работникам, чем по хозяевам).

И тогда произошло, казалось бы, невероятное: по настоянию Робеспьера Дантон, Демулен и несколько их единомышленников были арестованы и в начале апреля 1794 г. над ними состоялся суд. Проходил он в устоявшемся уже духе фанатичного революционного цинизма.

По правде говоря, Дантона было в чем обвинить и не вдаваясь в суть идейных разногласий. Натура широкая, он следовал ей и когда поднимал народ на борьбу с нашествием интервентов, и когда не уклонялся от соблазна пожить с размахом. Были какие-то темные дела с интендантами и поставщиками, с рыночными спекулянтами и откровенными мошенниками. Поговаривали, что когда им же возбужденная толпа в праведном порыве разгромила усыпальницу французских королей - к рукам Дантона пристало немало драгоценностей, обнаруженных среди костей истлевших владык.

Но его обвиняли не столько в подобных проделках, сколько в прямой измене революции. В том, что он хотел «двинуться во главе вооруженной армии на Париж, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию».

Все присутствовавшие на суде знали, что Дантон - герой революции, один из ее спасителей - и он сам чувствовал себя им. Его зычный голос гремел от негодования, когда он отметал такие напраслины. Но судьи были поборниками справедливости не человеческой, а революционной. Рассказывали, что когда один из присяжных заметил колебания в своем товарище, то вопросил его, кто более полезен для революции - Дантон или Робеспьер. Тот признал, что, конечно же, Робеспьер. Тогда праведный судия сделал за него неоспоримый вывод: «В таком случае Дантона надо гильотинировать».

И когда прозвучал вопрос, виновны ли подсудимые в «заговоре, направленном на оклеветание и очернение национального представительства и разрушение революционного правительства» - присяжные ответили утвердительно. Всех, кроме одного, осудили на смерть.

На гильотину их отправили в тот же день. Но Дантону еще представилась возможность, когда повозки со смертниками проезжали мимо окон дома его бывшего друга, прокричать во всю силу могучих легких: «Я жду тебя, Робеспьер!».

Расправившись с популярнейшими соратниками, Робеспьер подмял под себя Комитет общественного спасения и стал, по сути, неограниченным диктатором. Его очередными жертвами стали прокурор коммуны Парижа Шометт и прочие сторонники «культа Разума», которым они хотели заменить христианскую веру. Робеспьер обвинил их в атеизме, и с его подачи этот грех тоже оказался заслуживающим смерти. 

Сам же он вознамерился учредить новую религию - поклонение Высшему Существу. Художник Давид сделал эскизы для оформления всенародного празднества, в котором участвовало большинство населения Парижа. Во время него, в частности, было предано сожжению ужасающее чучело Атеизма. Но еще большее впечатление произвело следующее: Робеспьер шествовал впереди всех и выполнял в честь Высшего Существа ритуальные действия, напоминающие католическое богослужение. Он явно производил впечатление первосвященника и, скорее всего, казался таковым самому себе.

Казни не прекращались, подозрительность диктатора стала принимать уже патологический характер. Члены Комитета общественного спасения стали всерьез опасаться за свои жизни. Должно быть, сначала переглянулись, потом потолковали - и созрел заговор.

Когда 27 июля 1794 г. Робеспьер собрался выступать в конвенте, ему не дали говорить - в зале раздались неистовые крики. Центристы-«болото» вышли наконец из испуганной прострации, и когда прозвучало предложение арестовать вождя революции, горячо его поддержали.

Но взятого было под стражу Робеспьера освободили представители коммуны, и он нашел убежище в ратуше. На площади перед ней собралось множество его сторонников, в основном обитателей предместий - они были готовы стоять за своего кумира насмерть. Но хлынул страшный ливень, и толпа поредела настолько, что когда прибыл посланный конвентом отряд - сопротивления ему никто не оказал.

В сумятице при повторном задержании один из жандармов выстрелил в Робеспьера из пистолета и раздробил ему челюсть (по другой версии, была попытка самоубийства).

В бессознательном состоянии раненого на руках отнесли в здание конвента и поместили под стражу в одну из комнат - его положили там на стол. Те, кто прежде трепетали перед ним, теперь заходили полюбоваться на беспомощного тирана и отпускали по его адресу шуточки. Например: «Отойдите в сторону. Пусть все посмотрят, как их король спит на столе, словно простой смертный!». Вроде бы ничего остроумного, а люди смеялись.

Очнувшись, Робеспьер безучастно отмалчивался - чему-чему, а встречать с достоинством смерть люди в те годы научились. К тому же он часто впадал в полубредовое состояние.

Рано утром 28 июля к нему привели врача и тот, обработав рану, стал накладывать повязку. Опять нашелся остряк, который, показывая на обмотанную бинтами голову, съерничал: «Эй, глядите, его величеству надевают корону!».

Последнее, что слышали от поверженного диктатора, это «благодарю вас, месье». Эти слова относились к человеку, который помог ему подтянуть чулки. Окружающие несколько удивились: старорежимное «месье» если и подобало обреченной на смерть Марии-Антуанетте, то услышать его из уст твердокаменного революционера было странно.

Вечером того же дня Максимилиан Робеспьер, его брат Огюст и еще двадцать непримиримых якобинцев были без всякого суда гильотинированы. Толпа привычно улюлюкала и одобряла расправу. Но отчасти ее можно понять: с террором любимый вождь явно перестарался, люди не могли не испытывать чувства, что ими не только овладевает хронический страх, но и начинаются какие-то разрушающие нормальную человеческую психику процессы.

По республиканскому календарю это произошло 9 термидора (термидор - «теплотворный»), поэтому переворот, покончивший с властью якобинцев, вошел в историю как термидорианский.

Впрочем, во главе переворота тоже стояли достаточно проверенные якобинцы - Фуше, Баррас, Тальен. И казни вершились своим чередом: в ближайшие дни под нож гильотины отправилось еще около сотни приверженцев Робеспьера, среди них - большинство членов коммуны. Происходили расправы и в провинции. Но заговорщики очень быстро почувствовали, что общественный настрой требует прекращения кровопролития, а потому возвестили: с террором покончено. Раздался вздох облегчения, и термидорианцы стали избавителями отечества от сумасшедшего тирана и его своры. Революция продолжается! Под руководством здравомыслящих вождей.