Чтение онлайн

– Мы сделаем для тебя новые документы! – рявкнул папаша. – А твоя мать шлюха, она не должна воспитывать моего сына! Я предупреждал ее, что все равно отберу тебя!

Все это он излагал, держа Жан-Люка за шкирку, как щенка. Акцент у него был такой сильный, что Нинка едва разбирала смысл его слов. Но и без слов было понятно, что он полон решимости осуществить свое намерение.

Мальчишка рвался и вертелся у папаши в руках, но не мог вырваться из его железного захвата.

Все это выяснение отношений заняло минуту, не больше. В следующую минуту великан приподнял Жан-Люка повыше и, по-прежнему держа его за ворот рубашки, двинулся к выходу из мастерской.

Тут Нинка, оторопевшая было от таких событий, наконец сообразила, что находится не в африканских трущобах, а в центре Парижа и что совсем не обязана молча наблюдать весь этот беспредел. Орать тоже, впрочем, было бы бесполезно. Вон, Жан-Люк так орет, как у нее в жизни не получится, а что толку?

Но стоило ей только подумать об этом, как ее охватила такая ярость, что даже в глазах потемнело! Нинка ощутила себя настоящей фурией или как там учили по античной истории? Эринией! Голова при этом, к собственному ее удивлению, заработала четко, как часы.

Она подпрыгнула и схватилась за длинную резную палку, висящую рядом с бумажной птицей. Палка эта, украшенная диковинным орнаментом, служила для того, чтобы открывать окно на крыше: Полин с сыном жила в мансарде. Нинка сорвала палку с крючка, за который та была зацеплена на оконной раме, и бросилась вслед за великаном. Тот не успел еще выйти из мастерской, потому что Жан-Люк как раз в этот момент изловчился и лягнул его в пах.

– Ах ты!.. – заорал великан.

Мальчишку он из рук, правда, не выпустил, только, взмахнув им, будто носовым платком, стукнул его спиной о стенку. При этом из папаши изверглись какие-то непонятные слова – надо думать, марокканские ругательства.

Но думать Нинка уже не стала. Она подняла палку повыше и изо всех сил стукнула ею великана по плечу.

«По башке нельзя – убью еще», – мелькнуло у нее в голове.

Палка сломалась с громким треском. Или это треснула какая-нибудь кость в плече у этого людоеда? Как бы там ни было, он выпустил из рук мальчишку и согнулся пополам, вопя от боли.

– Через секунду не выметешься отсюда – вызываю полицию! – набрав в легкие побольше воздуха, завопила Нинка.

И для верности стукнула гостя сломанной палкой уже не по плечу, а пониже спины. От этого удара он чуть не ткнулся лбом в пол, но тут же выпрямился во весь свой гигантский рост снова.

«Сейчас убьет!» – подумала Нинка.

Она открыла уж было рот, чтобы заорать еще погромче, но, видимо, отец Жан-Люка был не только заботлив, но и сообразителен. Или очень сильно не хотел связываться с полицией.

– Откуда тут взялась эта сука?! – рявкнул он и, не дожидаясь ответа, выскочил из комнаты.

Дверь в прихожей грохнула так, что зазвенело окно мансарды.

– Жан-Люк! – воскликнула Нинка. – Не плачь, ну пожалуйста! Не бойся, он больше не придет!

Она хотела обнять Жан-Люка, но почувствовала вдруг, что ему лучше остаться хотя бы на минуту в одиночестве. Почувствовала, что он хочет успокоиться, не хочет поскуливать при ней, как брошенный щенок…

Она вышла в прихожую, заперла входную дверь изнутри на оба замка. Постояла немного, стараясь, чтобы перестало быстро колотиться сердце. И вернулась в мастерскую уже почти спокойным шагом.

Впрочем, спокойствие ее сразу же улетучилось.

Сидя на полу посередине комнаты, Жан-Люк уже не скулил, но лицо у него было заплаканное и несчастное. Он потирал ладошкой бок и морщился.

– Больно, да? – воскликнула Нинка, бросаясь к нему. – Вот гад!

– Наср-рать! – громко, с грассирующим французским раскатом произнес Жан-Люк.

Нинка и не подозревала, что он запоминает русские слова да еще догадывается, что они означают. А она-то пользовалась ими постоянно, нисколько не стесняясь его присутствием!

Ну да сейчас был не самый подходящий момент, чтобы разъяснять мальчишке особенности русского словоупотребления.

– Болит? – Нинка присела перед Жан-Люком на корточки и осторожно прикоснулась к его спине. – Он тебя, гад, так сильно о стенку шваркнул! Может, амбуланс вызовем?

– Не-е… – Жан-Люк шмыгнул носом. – Они полицию вызовут. И маму в тюрьму заберут. У меня спина не болит. А ты та-ак дерешься!.. – добавил он с восхищением. – Как самурай.

– Ну, до самурая мне далеко, – хмыкнула Нинка. – Это так, самодеятельность.

Она хотела спросить Жан-Люка, с чего вдруг его папаша так одичал. Вроде ведь мальчишка говорил, что отец нормально с ним общается, в марокканский ресторан его водил… Но решила, что расспрашивать об этом не стоит. Во всяком случае, не сейчас.

Она достала из кармана пачку бумажных платков, одним из них вытерла Жан-Люку слезы, а в другой велела высморкаться.

– Нинка, – вдруг спросил Жан-Люк, – а я на него похож?

– На кого? – не поняла она.

– На Ибрагима. Ну, на этого…

– А!.. Да ни капли не похож, – заверила его Нинка. И объяснила: – Он урод, а ты красавец. От него девчонки шарахаются, а на тебя будут заглядываться.

Вообще-то сходство Жан-Люка с отцом все-таки ощущалось. И кожа у мальчишки смуглая, и черты лица не меленькие, как у Полин, а довольно крупные, и глаза темные, большие… Но при внешнем сходстве облик его, какой-то внутренний состав, проявленный внешне, ничем не напоминал отцовский. А в той части характера, где у великана находилась злость, у Жан-Люка помещалось озорное любопытство.

– Ни капли не похож, – повторила Нинка. – Ты умный и красивый.

Все-таки она не привыкла изъясняться так возвышенно. Ей стало неловко, и она отвела взгляд от блестящих глаз Жан-Люка.

Взгляд ее тут же уперся в лежащую на полу елку.

– Слушай, – сказала Нинка, – может, не будем все это убирать? Мне, честно говоря, лень.

– Мне тоже лень! – радостно согласился Жан-Люк.

– Пошли тогда в гости, – решила Нинка. – Веселья особого не намечается, ну так мы уже повеселились. А там зато, наверное, жратвы вкусной будет – хоть жо… Ну, в общем, хоть целую ночь ее ешь.

– Нинка, – сказал Жан-Люк, – я тебя люблю.

Он встал на цыпочки и, обхватив ее за шею, поцеловал в ухо.

– А ведь рождественская елка отличается от новогодней.

– Чем отличается? – спросила Нина.

Особого интереса в ее голосе, впрочем, не слышалось. Мария давно уже поняла, что Нина вообще не испытывает интереса к вещам тонким и сложным. К тому же было видно, что она хочет спать.

«Она простая, крепкая, жизнерадостная девочка с добрым сердцем. Это очень немало», – подумала Мария.