Франклин Рузвельт. Человек и политик (с иллюстрациями)
Шрифт:
На маленькой станции Уорм-Спрингс, как обычно, толпился народ, когда 30 марта 1945 года, на Добрую пятницу, сюда прибыл поезд президента. Необычной на этот раз казалась лишь крупная фигура Рузвельта, сутулившаяся и беспорядочно раскачивавшаяся в инвалидном кресле, которое катили по платформе. По толпе пробежал легкий гул. Президент направил свою машину к Малому Белому дому наверху холма.
В этот вечер Хассет поделился с Бруенном своей тревогой по поводу физического состояния президента. Хассет допускает, что Бруенн не хочет беспокоить семью и самого Рузвельта, но считает положение безнадежным. Даже подпись президента поблекла — былая размашистость и жирные линии улетучились или попросту утратили четкость. Бруенн осторожно признавал, что состояние Рузвельта рискованное, но он не считает его безнадежным, если оберегать президента от эмоциональных стрессов. Это невозможно, возразил Хассет. Он и Бруенн сами на грани эмоционального срыва.
Однако через несколько дней пребывания под теплым солнцем Джорджии Рузвельт избавился от землистого цвета лица, к нему вернулась отчасти былая живость, хотя показатели давления менялись в широком диапазоне: от 177 на 88 до 240 на 130. Новости из Европы воодушевляли: американские, британские и канадские войска окружали Рур, устремляясь на северо-запад, к Ганноверу и Бремену, углубляясь в самое сердце Германии. В Вашингтон поступали также сообщения о гибели под бомбежками тысяч гражданских жителей японских и немецких городов. Сомнительно, чтобы Рузвельт отдавал себе отчет, насколько колоссальны масштабы этих человеческих жертв, сопоставимые с последствиями более поздних бомбардировок — атомных.
В Уорм-Спрингс доставлялись резкие телеграммы Сталина. Рузвельта беспокоило, но не угнетало ухудшение отношений с Кремлем. В отличие от Черчилля, которому будущее рисовалось сплошной черной краской и который шел среди ликующей толпы, а сердце у него ныло, Рузвельт хранил уверенность, что положение выправится. Он стремился устранить причины беспокойства. Швейцарский инцидент ушел в прошлое, телеграфировал президент Сталину, в любом случае с взаимным недоверием следует покончить. Он призывал Черчилля воздерживаться от преувеличения разногласий с Советами — все встанет на свои места. И добавлял: «Однако нам надо быть твердыми, мы идем правильным путем».
В эти первые апрельские дни президента больше интересовала Азия, а не Европа. Его порадовали вести о неожиданной отставке японского правительства вслед за вторжением на Окинаву. Президент Серхио Осменья прибыл из Филиппин, чтобы сообщить об ужасных разрушениях в Маниле. Президент необыкновенно подробно изложил репортерам свои соображения в связи с обстановкой на Филиппинах, их экономическими проблемами и необходимостью американской помощи. Это была 988-я пресс-конференция президента.
Рузвельт решительно настроен на то, чтобы с планами немедленного предоставления независимости Филиппинам не произошло никаких задержек. Реализация этих планов зависит только от того, насколько быстро выдворят с островов силы японцев. Он покажет пример Великобритании и другим колониальным державам. Рузвельт писал своему бывшему шефу Джозефу Дэниелсу: он хотел бы, чтобы независимость Филиппин вступила в силу в августе и он сам присутствовал на торжествах по этому поводу, но, возможно, ему придется участвовать в это время в конференции в Европе.
В полдень 11 апреля президент диктовал проект речи по случаю дня Джефферсона:
«По всей стране американцы собираются отдать должное живой памяти Томаса Джефферсона, одного из величайших демократов, и я хочу дать ясно понять, что произношу слово „демократы“ с маленькой буквы „д“...»
Президент по традиции отдал дань уважения деятельности Джефферсона как государственного секретаря, президента и ученого; затем продолжал:
«Через некоторое время могущественное, зловещее нацистское государство разрушится. Японские военные бароны получают по заслугам в своей стране — возмездие, которое они заслужили, атаковав Пёрл-Харбор.
Но половина победы над врагами — этого недостаточно.
Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы сокрушить сомнения и страхи, невежество и корысть, которые сделали возможным весь этот ужас...
Сегодня мы сталкиваемся с неоспоримым фактом, что для выживания цивилизации необходимо культивировать науку гуманных отношений — способность разных людей жить и работать вместе, на одной планете, в условиях мира.
Позвольте заверить вас, что моя рука не дрогнет, выполняя необходимое, и моя решимость выполнять эту задачу крепнет от того, что вы — миллионы и миллионы — поддерживаете меня в убеждении не прекращать этой работы.
Работа, друзья, заключается в обеспечении мира. Более важно, чем прекращение этой войны, — прекращение возможности всех войн. Да, прекращение навечно возможности нелепого и бесчеловечного средства разрешения всех разногласий между правительствами посредством массового убийства людей.
Сегодня, когда мы стремимся освободиться от бедствий войны, когда мы хотим внести наибольший вклад из всех, который вносили поколения людей на этой Земле, — вклад в дело упрочения мира, я прошу вас крепить свою веру. С вашей верой и решимостью я связываю все успехи, которых можно достичь в наше время. Вам, всем американцам, которые вместе с нами посвящают себя делу мира, я говорю: единственное ограничение для реализации наших целей завтра — наши сегодняшние сомнения. Будем продвигаться вперед с крепкой и деятельной верой».
Эпилог
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
В четверг утром 12 апреля 1945 года в Уорм-Спрингсе стояла приятная солнечная погода. Дорогу к Сосновой горе украшали цветы кизила и диких фиалок. Там, в любимом месте отдыха Рузвельта на природе, его друзья жарили мясо для пикника, намеченного на поздний полдень. В теплом воздухе этого уголка Джорджии перемешались запах жимолости и аромат жареной говядины и цыплят. Под кроной дуба, ствол которого обнимали глицинии, установлено деревянное кресло для почетного гостя, откуда он мог созерцать зеленую долину у подножия горы.
Внизу, в долине, в угловой спальне Малого Белого дома сидел в кровати президент, читая конституцию Атланты. Из-за плохой погоды в Вашингтоне доставка газет из крупных северных городов задержалась. Заголовки сообщали, что американские войска в 57 милях от Берлина и 115 милях от расположения русских войск. При дневном свете огромный воздушный флот «Летающих крепостей» бомбил Токио. Рузвельта отвлек от чтения документа разговор на кухне. Он позвал Лиззи Макдаффи — она убирала гостиную: о чем они там разговаривают? Лиззи вошла в дверной проем. У господина Рузвельта всегда находилось время поговорить с ней, ответить на ее вопросы.
— Господин Рузвельт, вы верите в перевоплощение?
Он спросил, верит ли она в это сама. Лиззи ответила, что не знает, но, если перевоплощение существует, она хотела бы вернуться к жизни канарейкой.
— «Канарейкой»! — Президент взглянул на ее 200-фунтовое тело, отбросил чтиво и расхохотался.
Лиззи Макдаффи навсегда запомнила эту сцену: президент, запрокинув голову, закрыв глаза, смеется и восклицает, наверное, в сотый раз:
— Она тебе так нравится?! Так нравится?!
Когда около полудня в Малый Белый дом прибыл Хассет с пакетом запоздавшей почты, Рузвельт сидел в гостиной в кожаном кресле, беседуя со своими кузинами Маргарет Сакли и Лаурой Делано, а также с госпожой Уинтроп Рутерферд. Два года назад Люси Меркер Рутерферд заказала художнику-портретисту Элизабет Шуматофф портрет президента акварелью. Некоторое время назад он попросил художницу сделать другой его портрет — в подарок дочери Люси. Мадам Шуматофф вошла в момент, когда Рузвельт подписывал ворох документов о назначениях и наградах, которые Хассет перед ним разложил. Президент подписывал их, как обычно, ручкой с расширенным концом пера, поэтому Хассету приходилось раскладывать документы по столу, чтобы просохли. Один из документов — законопроект, только что принятый конгрессом, о продлении деятельности Корпорации кредитования товаров и расширении прав корпорации на заимствование денежных средств — президент подписал широким росчерком пера и сообщил присутствующим в гостиной:
— Вот как я произвожу закон.
Хассет неодобрительно следил, как художница устанавливает мольберт, меряет нос Рузвельта, просит его повернуться то в одну, то в другую сторону. Босс, считал Хассет, слишком слаб для всего этого. Собрав подписанные документы, он вышел из гостиной, оставив президента читать некоторые бумаги, пока его рисуют. В комнате стало тихо. Художница продолжала работу, но президент так увлекся чтением, что нарушил позу. Она использовала это время, чтобы закрасить часть готового рисунка. В час дня президент взглянул на часы: