Чтение онлайн

Мощная изоляционистская реакция на его «карантинную» речь указала Рузвельту еще раз законные и политические границы его внешнеполитической сферы действий, сделала его более осторожным и вынудила с 1938 года к двойной политике, которая с течением времени становилась более противоречивой, и Рузвельт после 1945 года дал возможность следующему поколению ревизионистских историков выразить свою ненависть и упреки за то, что он обманным путем втянул американский народ во вторую мировую войну. В конфликте между его основным убеждением и изоляционистским мнением большинства началась, с одной стороны, долгая разъяснительная кампания с целью воспитать американцев как интернационалистов, в то время как он многие годы беспрепятственно предупреждал о возможном влиянии агрессии в Европе и Азии на будущую судьбу США и всего человечества; с другой стороны, до выборов в ноябре 1940 года все время торжественно заявлял о своем желании удержать Америку от войны. Когда Рузвельт окончательно пришел к выводу, что всей направляемой, — несмотря на протест изоляционистов с конца 1939 года, — помощи пострадавшим от агрессии в Европе и Азии недостаточно и США должны сами вступить в войну, т. е. когда Рузвельт из интернационалиста превратился в интервенциониста, однозначно определить невозможно. Это произошло не раньше осени 1940 года после оккупации Польши, Северной и Западной Европы гитлеровской армией и в связи с угрозой поражения Англии, использованием этой ситуации в Европе Японией, которая захватила северные районы Французского Индокитая, вынужденным присоединением Англии к договору с Германией и Италией — т. е. в такое время, когда судьба западной цивилизации действительно находилась на острие ножа. Другая часто предполагаемая дата — это переизбрание Рузвельта в ноябре 1940 года. Вполне определенно он принял решение о вступлении в войну в начале осени 1941 года.

Срок, пусть это звучит странно, не так уж и важен по существу. Связано ли определение национального интереса США с интернационалистами или с победой Рузвельта на выборах 1940 года, можно только предполагать, этот срок должен был когда-то наступить. Вступление США в войну было неизбежным следствием того, как интернационалисты с Рузвельтом во главе определили национальный интерес США перед лицом агрессии Германии, Японии и Италии и ту роль, которую они отвели США в настоящий момент и в будущем. В противовес изоляционистам интернационалисты (к ним принадлежали за небольшим исключением почти все решительные политики в правительстве Рузвельта) не ограничивали национальный интерес Западным полушарием, а определяли его в глобальном масштабе, а именно на экономическом, военном и идейном уровне. Они дефинировали это ввиду вызова держав оси и Японии и в связи с угрозой будущему. Опасения за воздействия, которых они опасались в связи с возможной победой этих держав, на экономические, политические и идейные позиции США, были решающим мотивом для политики интернационалистов перед вступлением США во вторую мировую войну. Тревога за будущее с момента японского вторжения в Китай и еще больше после Мюнхенской конференции, принимая во внимание изоляционистское настроение, стала проявляться в секретных меморандумах, в донесениях послов, в личных беседах и в переписке, с лета 1940 года все чаще в речах Рузвельта и других членов кабинета, в интернационалистски настроенной прессе и в многочисленных организациях, которые разделяли убеждения Рузвельта.

Для Рузвельта и его сторонников решающее значение для будущего экономического благосостояния США имело то, чтобы мировые рынки оставались открытыми, мировая экономика была организована на либеральных принципах и чтобы не создавались замкнутые, нацеленные на автаркию, экономические пространства в Европе и Азии. С каждым военным успехом держав оси и Японии усиливалось приближение возможного экономического будущего, осуществление которого в глазах интернационалистов означало бы катастрофу американской экономики. Окончательная победа Гитлера и Италии в Европе, Японии на Дальнем Востоке навязала бы обоим регионам систему почти замкнутой плановой экономики и тем самым весь евразийский континент — от Японии, «Великой восточноазиатской сферы благосостояния», через Советский Союз к «Великому германскому рейху» — превратила бы в замкнутый блок. Кроме того, Южная Америка попала бы под влияние гитлеровской Европы. США потеряли бы свои инвестиции, объем торговли заметно бы уменьшился, а внешняя торговля состоялась бы только на условиях, навязанных другими. Из-за сокращения импортной и экспортной индустрии США и связанных с этим последствий для всего народного хозяйства радикально обострилась бы нерешенная «Новым курсом» проблема безработицы, вызвав социальное напряжение, которое не смогло бы разрешиться в рамках существующей системы. Только имеющиеся и будущие завоевания стран-агрессоров, конца и границ которых никто не мог предвидеть, торгово-политическое противостояние склонили Рузвельта к вступлению США в войну. Никому в США, в том числе и Рузвельту, не приходила в голову идея объявить войну нацистской Германии в границах 1937 года, чтобы там силой изменить национал-социалистическую экономическую систему и политику внешней торговли.

Особенно с лета 1940 года Рузвельт все чаще рисовал в своих речах картину изолированной и голодающей Америки. Кульминационным пунктом предупреждения было его обоснование объявления безграничного национального бедствия 27 мая 1941 года. Стремящиеся к завоеванию всего мира национал-социалисты планировали покорить как латиноамериканские, так и Балканские государства, а потом задушить экономически США и Канаду. «Американский рабочий был бы вынужден конкурировать в оставшемся мире на принудительных работах. Минимальные заработки, самый длинный рабочий день? Глупость! Заработки и рабочий день были бы установлены Гитлером. О достоинстве, силе и жизненном уровне рабочих и фермеров не было бы и речи. Профсоюзы стали бы историческими пережитками, свободные коллективные тарифные соглашения — просто шуткой. Таможенные барьеры — китайские стены-изоляции — были бы бесполезны. Для нашей экономической системы необходима свободная торговля. Мы съедаем не все продукты питания, которые можем произвести; не сжигаем всю нефть, которую выкачиваем; мы не используем все товары, которые мы изготавливаем. Не было бы такой американской стены, чтобы удерживать нацистские товары за пределами США, была бы нацистская стена, чтобы удерживать в ней нас. Вся близкая нам структура трудовой жизни при такой системе приняла бы уродливые формы».

И концепция безопасности США, распространившаяся до середины 30-х годов на Западное полушарие и восточную часть Тихого океана, расширилась в сознании интернационалистов до масштабной концепции глобальной обороны. Будущая безопасность США может остаться гарантированной, если с поражением Японии и держав оси будет поставлен заслон консолидации агрессивных империй в Европе и Азии. Ограничение интересов Западным полушарием, основное убеждение изоляционистов, является самоубийственным. Без контроля мировых морей англосаксами они походили бы на автострады — любимое сравнение Рузвельта, — которые страны оси и Япония в любое время могли бы использовать для нападения на США. Контроль над морями должен осуществляться не только американским флотом. Такой контроль возможен лишь при условии, что Европа и Азия не подвергнутся оккупации и в руках останутся производственные мощности кораблестроения. Англия и Китай, а с июня 1941 года и Россия должны быть поддержаны, потому что они опосредованно поддерживали США. По мнению Рузвельта первые линии американской обороны расположены на Рейне, французскую армию и британский флот он считал «амортизатором» американской безопасности. И в военном смысле слова, по мнению интернационалистов, у США был жизненный интерес в восстановлении равновесия сил в Европе и Азии. Не позднее как с 1940 года в основе всех стратегических планирований США лежало это глобальное определение ее военного интереса, которое было обосновано тем, что последняя цель Гитлера заключается в покорении мира в буквальном смысле. Без обиняков заявил Рузвельт при обосновании национального бедственного положения: «Первый и фундаментальный факт: то, что началось как европейская война, развилось в мировую войну для покорения всего мира, как этого и хотели нацисты. Адольф Гитлер никогда не рассматривал господство над Европой как конечную цель. Европейское порабощение было только шагом для последних целей на всех других континентах. Для нас со всей очевидностью ясно, что Западное полушарие будет находиться в радиусе действия разрушительного нацистского оружия в случае, если продвижение гитлеризма не будет остановлено силой сейчас».

Третий глобальный компонент в определении национального интереса США был идейный или, если хотите, идеологический. Не уставая повторять, Рузвельт и министр иностранных дел Халл неоднократно заявляли с 1933 года: право народов на свободное самоопределение и долг государств в международной политике подняться до уровня основных принципов права народов неделимы. Конфликт с агрессорами они толковали как эпохальную борьбу за будущее преобразование мира между захватническими и миролюбивыми нациями, между либеральной демократией и фашизмом, между гражданами и преступниками, между добром и злом. Знаменитое слово американского президента Авраама Линкольна было перенесено на глобальные масштабы: мир не может оставаться полусвободным, порабощенным. Это относилось в значительной степени к самому Рузвельту, самосознание которого заметно усиливалось как когда-то у Вильсона, служившего для него всегда образцом. Предупреждая, Рузвельт сказал: «Вместо Библии будут проповедовать слова из книги Гитлера «Майн кампф», как святого писания. Место христианского креста займут два символа — свастика и обнаженный меч. Бог крови и железа займет место Бога любви и милосердия». Для Христа и либерально-социалистического демократа Рузвельта Гитлер был антихристом и просто пороком человечества. Он приобрел свое новое саморазумение «как мессии» демократии в осознанном контрасте с Гитлером.

Без внутриполитических обусловленных ограничений Рузвельта и фундаментального различия в понятиях между изоляционистами и интернационалистами, которое вплоть до Перл-Харбора в жарких дискуссиях разделяло нацию, — это и есть путь во вторую мировую войну, который нельзя понять, который в своем действительном протекании быд похож на «два шага вперед, один шаг назад» и детали которого очень трудны для понимания европейских наблюдателей: старания Рузвельта с весны 1939 года шаг за шагом освободиться от оков законов нейтралитета, чтобы предоставить помощь подвергшимся нападениям нациям; заверения, данные перед выборами в ноябре 1940 года американским матерям, не посылать их сыновей на чужие войны; постоянно поступавшие от правительства заявления, что вся американская помощь «буквально перед самой войной» служили для того, чтобы гарантировать безопасность Западного полушария и сделать вступление американцев в войну ненужным; напрасное ожидание Франции и отчаянные надежды Англии и Китая на американскую помощь; соблюдение тайны британо-американских штабных переговоров в первые месяцы 1941 года, в которых планировалась глобальная упреждающая оборона; возникшее в результате британского бедственного положения и частично вследствие существующих законов о нейтралитете решение предоставить странам, подвергшимся нападению, неограниченные ресурсы великой мировой державы с целью предоставления ссуд и аренды. Наконец, почти шизофреническая нерешительность во второй половине 1941 года, когда застопорилась борьба между изоляционистами и интернационалистами за большинство американского народа. Ибо если 22 октября 1941 года 74 % населения высказались против объявления войны Соединенными Штатами Германии, то, согласно опросу, интернационалисты уже добились большинства для своей интерпретации будущего.

Поэтому Рузвельт во второй половине 1941 года еще не решался говорить о необходимости вступления в войну, потому что знал, что такое решение таит в себе неконтролируемый внутриполитический риск, если он не будет абсолютно уверен, что получит согласие законодательного органа, который должен был, наконец, объявить войну, т. е. конгресса. Дебаты в сенате и палате представителей, которые заняли бы недели, а то и месяцы, еще больше раскололи бы всю страну, закончились бы отказом от объявления войны, страну принудили бы путем запугивания к нейтралитету, что означало для Рузвельта начало конца американской цивилизации и мирового господства. Рузвельт поэтому не пошел на этот демократический, а для глобального определения национального интереса США одновременно и позорный шаг. Рузвельт делал политику молчанием.

Во второй половине 1941 года Рузвельту было необходимо такое скандальное событие, как взрыв корабля «Мейн», связанный с началом испано-американской войны в 1898 году, которое могло привести конгресс и американский народ сквозь все еще имеющуюся волну препятствий к войне. Однако Гитлер после нападения на Советский Союз 22 июня 1941 года не давал себя спровоцировать в Атлантике. Попытки Рузвельта исказить и раздуть небольшие инциденты в необъявленной войне на море, чтобы поднять готовность американцев в войне, разлетались в прах. Из этой не терпящей отлагательства ситуации Рузвельт был наконец освобожден японцами, когда они 7 декабря 1941 года воскресным утром неожиданно напали на совершенно ничего не подозревавший американский флот в Тихом океане и в течение двух часов разрушили восемь боевых кораблей, 11 других военных судов и 177 самолетов. Внутриполитическое значение этого нападения было больше, чем вес военных потерь. Сигнал с Перл-Харбора, как сказал Рузвельт, «дата, которая будет продолжать жить в позоре», закончил борьбу между изоляционистами и интернационалистами, примирил американский народ с самим собой и освободил его энергию как для глобальной войны, так и для усиленного вооружения. В течение четырех дней США оказались в состоянии войны не только с Японией, но и с Германией и Италией, которые объявили 11 декабря США войну как следствие японского нападения. Европейская и азиатская война переросла в мировую войну.

Так как для Рузвельта такое событие, как Перл-Харбор, было необходимо по внутриполитическим причинам, то постоянно утверждается, что президент спровоцировал это нападение, даже преступным образом не поднял вовремя убедительную тревогу в связи с опасностью для американских баз в Тихом океане. Это утверждение, по сегодняшним сведениям, несправедливо. Хотя, действительно, с лета 1941 года обеим сторонам, Японии и США, ситуация грозила войной, американские политики и начальники рассчитывали на дальнейшее продвижение Японии в Южную Азию, в худшем случае нападением на Филиппины. Если Рузвельт и хотел побудить кабинет Японии сделать первый выстрел, то не такой ценой. Недооценка японцев кажется теперь действительно преступной небрежностью.

С вступлением США в войну Рузвельт в возрасте почти 61 года встал перед решением задач, которые настолько подрывали его силы, что с 1944 года нельзя было не заметить, что он очень сдал физически. В числе этих задач были переход на военную экономику, военные и союзнические проблемы Большой коалиции против стран оси и Японии, новая дипломатия конференций во время войны, с большой отдачей исполняемая роль Верховного главнокомандующего всех американских вооруженных сил, с 1943 года такие проблемы, как судьба вражеских государств после ожидаемой победы, которые он долго пытался отложить, и, наконец, большой вопрос, как можно после второй мировой войны установить длительный мирный порядок. Все эти задачи президент должен был решать в условиях длительных оправданий перед обществом, которые связывали ему руки, поддерживая всяческую критику, направленную против него, как само собой разумеющееся дело. Общественное мнение, партийно-политическое противоречие между демократами и республиканцами, наконец, президентские выборы в 1944 году были и в войну факторами, на которые Рузвельт реагировал словом и делом. Он был в этом смысле более зависимым, чем Черчилль или даже Сталин и Гитлер.