Фрау Томас Манн: Роман-биография
Шрифт:
О том, что Хедвиг Прингсхайм утаила от дочери, та все-таки узнала, и скорее всего от Голо; это были подробности отъезда супругов из Мюнхена и их одинокое прибытие в Цюрих, о чем Хедвиг Прингсхайм не преминула записать в свой дневник. «В половине седьмого, продираясь сквозь густой туман, отправились на вокзал, где Хайнц заранее забронировал для нас три хороших места в транзитном вагоне первого класса. Нас провожали три верных помощницы по дому с букетами цветов. […] Супруги Перрон тоже пришли. […] До Брегенца ехали совершенно спокойно. А вот там начался настоящий ужас. Омерзительная, садистская, изуверская проверка; сначала забрали Хайнца, потом возмутительным образом раздели Альфреда, осмотрели, вдоволь поиздевались над ним, так что он едва не опоздал на поезд; грустное прощание с Хайнцем, который должен был вернуться в Мюнхен. В Санкт-Маргаретене обычный контроль швейцарцев, но Голо там не оказалось. Одна милая американка и поклонница Томаса пригласила нас на чашку довольно плохого кофе, потом ехали спокойно вплоть до Цюриха, где нас никто не встречал, зато Альфред, выходя из купе, упал и угодил прямо под вагон, так что двум вокзальным служащим пришлось его вытаскивать. Я была вне себя от ужаса! Какая-то сердобольная швейцарская дама раздобыла мне носильщика и такси, в то время как я с превеликим трудом тащила своего пациента. На Мютенштрассе [121] нас вовсе не ждали, хозяева не получили нашего письма, и в доме не нашлось места: теперь еще и это! Лили велела снять для нас в отеле две комнаты с ванной. Несчастливый, черный день в календаре».
121
Имеется в виду дом ее богатой подруги и меценатки беженцев Лили Райфф-Серториус (1886–1958) — одаренной ученицы Листа и жены промышленника, владельца шелковых предприятий Хермана Райффа (1856–1938). Райффы были давними друзьями родителей Кати Манн, двери их дома были всегда гостеприимно распахнуты для музыки и музыкантов. Томас Манн изобразил салон Райффов в «Докторе Фаустусе».
В Принстоне, слава Богу, бывали и веселые дни. Семейная жизнь шла своим чередом, и Катя занималась не только делами преследуемых и взывающих о помощи соотечественников: Элизабет и итальянский историк и литературовед Джузеппе Антонио Боргезе решили связать себя узами брака; Герман Брох и композитор Роджер Сессонс дали согласие стать их свидетелями. Зять настаивал на венчании в церкви, невесте же, как и в свое время ее матери, было все равно, где им обменяться кольцами. После церковного обряда гости собрались в доме на Стоктон-стрит, к ним присоединились и друзья, праздновавшие Рождество вместе с семьей Манн: Эрих фон Калер, верные Шенстоуны; английский поэт У. X. Оден продекламировал эпиталаму, написанную александрийским стихом. (Оден был известен как гомосексуалист; в 1935 году Эрика заключила с ним брак только для того, чтобы получить паспорт. С семьей Манн его связывала сердечная дружба.) Видимо, праздник удался на славу, о чем Катя в подробностях сообщила в письме матери, но письмо излучало «не только радость»: чересчур большая разница в возрасте новобрачных настраивала ее на грустный лад.
Помимо семейных праздников в доме Маннов постоянно происходили встречи с нью-йоркскими друзьями, поэтами, музыкантами, сюда охотно приходили принстонские коллеги; иногда в большой гостиной устраивали концерты Адольф Буш и Рудольф Серкин [122] , в иные вечера Волшебник читал главы из «Лотты в Веймаре». Всего один-единственный раз хозяева оскандалились, но при великом стечении гостей, не менее сорока человек. Мастер художественного слова Людвиг Хардт не оправдал надежд, возложенных на него Томасом Манном: «Я хотел, чтобы он продемонстрировал в моем доме свое искусство перед большим обществом, но он понравился только Эйнштейну, остальные же сочли его манеру чересчур драматизированной и странной», — так писатель объяснил Агнес Мейер эту неудачу.
122
Буш Адольф (1891–1952) — виолончелист, в 1919 г. организовал музыкальный квартет, через несколько лет переехал в Базель, а в 1940 г. — в США; известен как непревзойденный интерпретатор произведений Баха, Бетховена и Брамса. Его постоянным партнером был пианист Рудольф Серкин. Вместе с ним и братом Херманом Бушем А. Буш создал трио: Буши — Серкин.
Однако в доме Маннов такие многолюдные собрания случались довольно редко. Как в Цюрихе, а прежде в Мюнхене, хозяева предпочитали и здесь, в Принстоне, собираться более узким кругом. Тут уж Катя Манн могла проявить свой талант искусной рассказчицы, преподнося слушателям увлекательные, литературно обработанные истории и разные житейские эпизоды; это умение жены, да еще проявленное перед иноязычной аудиторией, Томас Манн ценил особенно высоко. Взять, к примеру, историю с «Обманутой» [123] , о которой она, к великому восторгу мужа, вспомнила за завтраком в Калифорнии по прошествии двенадцати лет — 6 апреля 1952 года; в основе ее лежит диспут в письмах между матерью и дочерью, состоявшийся в феврале 1940 года. Хедвиг Прингсхайм сообщила тогда своей «Катеньке», что «женщина, в которой заново на склоне лет пробудилась бабья чувственность, „никоим образом“ (это слово в письме подчеркнуто жирной чертой) не является „фрау фон Шаус“, как полагает Катя. „Ведь тем самым ты обижаешь эту добрую славную женщину. На самом деле то была очень видная дама тоже с „ау“ в середине фамилии, которую сейчас я, как ни стараюсь, не могу вспомнить. Это австриячка из очень хорошей семьи; некоторое время тому назад она частенько навещала меня и даже поверяла мне интимные подробности своих любовных увлечений, однако старушка-смерть не пощадила ее и очень скоро прибрала к рукам. Мир праху ее“».
123
Речь идет о новелле Томаса Манна «Обманутая».
Таким образом, эта литературно обыгранная в 1952–1953 годах «женская история», еще за много лет до ее озвучивания, то есть в самый разгар войны, была темой обычной дискуссии между Цюрихом и Принстоном. Воспоминания о днях минувших не могли однако заслонить заботы сегодняшние. В то время главным для Маннов было как-то уберечь Михаэля, солдата Чехословацкой армии, от участия в «этой ужасной бойне», и только исключительно благодаря содействию родителей ему удалось наконец перебраться в Нью-Йорк и уже там жениться на своей нареченной, швейцарской школьной подруге Грете Мозер. Еще более удручающими были вести о судьбе Моники, которая вместе с мужем находилась среди пассажиров парохода с беженцами «Сити оф Бенарес», потопленного немецкой подводной лодкой. «Мони спаслась, Лани утонул», — телеграфировала родителям Эрика, и мать уже сообщила Клаусу, что «Эрика отправляется в Гринвич (в Шотландию), чтобы забрать из госпиталя младшую сестренку, которая совершенно вне себя от свалившегося на нее горя. Боюсь, вряд ли она все это выдержит с ее шаткой психикой. Эрика непременно поддержит ее, насколько это возможно. Но, думается, Моника сломлена».
Наконец Моника оказалась в Нью-Йорке. В билете на самолет ей отказали. Эрика, как журналистка, билет получила и полетела одна, а Моника, тоже одна, была вынуждена еще раз пересечь Атлантику на пароходе. Двадцать восьмого октября 1940 года Катя встречала ее на нью-йоркской пристани. Крупные американские газеты опубликовали снимки встречи матери с дочерью после долгой разлуки. Спустя полгода «бедная маленькая вдова» вместе с родителями переехала в Калифорнию; и это еще одна новая головная боль для Кати, как она призналась Молли Шенстоун: «One really doesn’t have enough strength and energy to begin anything new. For poor old Mony it was also rather a shock to give up her regular little existence protected by the family (though I quite agree with you that the life in the family is not good for her); it made her feel anew that she really belongs nowhere, […] there is in fact no right thing for her, that is the tragedy» [124] .
124
«Просто не хватает сил и энергии, чтобы взяться за что-то новое. Для бедняжки Мони тоже было изрядным потрясением, когда она решилась отказаться от упорядоченной семейной жизни (хотя я полностью разделяю твое мнение, что жизнь в семье совсем не для нее); ей надо осознать, что она должна сама за себя отвечать, […] действительно, нет ничего, что соответствовало бы ее характеру — это настоящая трагедия». (англ.)
Катя, несомненно, охотно осталась бы жить в Принстоне; ей нравился его академический мир как напоминание о студенческих годах, проведенных в отцовском доме, об интеллектуальных спорах, которые там затевались. Но Томасу Манну не продлили договор на чтение лекций, поскольку не нашлось спонсора; к тому же поэту очень досаждали университетские обязанности, к концу курса почти полностью занимавшие его время.
Принстон уже давно наскучил ему; этому любителю американского кино — приключенческих и криминальных историй по Питавалю [125] — была милее жизнь среди «слоняющегося голливудского сброда», нежели среди коллег, чьи разговоры уже давным-давно его не интересовали. Санта-Моника, окрестности Лос-Анджелеса, Тихий океан, жизнерадостный Запад влекли его к себе. А какой там климат! Скольких же друзей он повидал во время полуторамесячного пребывания в Брентвуде! Что если попробовать устроиться там, хотя бы временно: переехать не сразу, а постепенно, как совсем недавно из Цюриха в Принстон? И, как всегда, Волшебнику было трудно решиться на такой шаг: «Принстон нагоняет на меня скуку. […] А все новое, как обычно, пугает». В конце концов? верх одержало любопытство, и фрау Томас Манн сделала даже больше того, о чем мечтал ее муж: она переехала вместе с ним в Калифорнию, хотя и вопреки собственной воле.
125
Питаваль Франсуа де (1673–1743) — французский ученый-правовед, чьим именем названо собрание знаменитых случаев из судебной практики и криминальных историй.
Прощание с Принстоном, прощание, прежде всего, с Молли Шенстоун, столь неожиданно обретенной подругой, единственной, кому Катя поверяла свои сокровенные мысли, тревоги и надежды: «Dearest Molly, I […] am missing you more than I can express. For if I recollect all the friendships of my — alas — already so long life I have to realize that I never had a friend I really liked. And now this good fortune once occurring to me the circumstances must be so unfavorable» [126] . Катя, естественно, не могла не понимать, что вряд ли удастся всю жизнь прожить рядом с Молли и к тому же на одном и том же месте, но для себя она твердо решила никогда не терять с ней связь.
126
«Милая Молли, не могу передать, как мне не хватает тебя. Потому что когда я перебираю в памяти всех друзей, встретившихся на моем, к сожалению, довольно долгом пути, я вынуждена признать, что у меня никогда не было подруги, которую бы я по-настоящему сильно любила. И вот теперь, когда мне выпало такое счастье, обстоятельства складываются не в мою пользу». (англ.)
Молли отправилась в Канаду вслед за своим мужем-военным, а Катя по-прежнему жила на берегу Тихого океана, но тон писем к подруге, даже по прошествии трех лет, оставался все таким же: «Dearest Molly, I am a lonely old lady, only too glad to have found in her older days a friend as you are! I never had many friends and the few I had have been lost by the circumstances. I did not expect to find more than acquaintances when we were transplanted to Princeton and I must praise the day when it occurred to Mrs. Gauss to ask you to help me with the English correspondence» [127] .
127
«Дражайшая Молли, я очень одинокая старая женщина, которая счастлива тем, что в своем преклонном возрасте обрела в твоем лице прекрасную подругу. У меня никогда не было много друзей, а те немногие, что были, затерялись где-то по причине неблагоприятного времени. Я никак не ожидала, что обрету здесь, когда мы по-настоящему осели в Принстоне, нечто большее, чем просто знакомую, и я благословляю тот день, когда миссис Гаусс осенила чудесная мысль просить тебя помочь мне в разборке английских писем». (англ.)
Принстон… Этот город долгие годы оставался для Кати потерянным раем, а когда она возвращалась туда, он превращался для нее в царство грез. Старые знакомцы прогуливались по улице Нассау, мимо нее проходили улыбающиеся Old Ladies [128] , чьи имена Катя всегда забывала, а они приветливо махали ей рукой. Все были очень любезны; новые владельцы дома № 65 по Стоктон-стрит рассказывали, как счастливо они живут в ее доме, который приобрели за столь мизерную цену, всего за двадцать пять тысяч долларов, хотя в нем некогда жил сам Томас Манн: «Why did we not buy it? We should have Princeton never left!» [129] Ax, если бы мы только остались там! Неужели невозможно — хоть когда-нибудь — сюда вернуться? Катины мечты еще очень долго, вплоть до конца войны, по-прежнему оставались мечтами.
128
Пожилые дамы (англ.).
129
«Ну почему мы сами не приобрели его? Нам не стоило уезжать из Принстона!» (англ.)
Естественно, не все обстояло столь безоблачно, во взаимоотношениях подруг возникали и недоразумения; было ужасно огорчительно, что заполненные до отказа делами будни не позволяли им каждодневно обмениваться корреспонденцией. Долгие паузы между письмами приводили порой к огорчениям. Признание Кати в письме от 27 октября 1942 года выдает ее страх потерять любимую подругу: «Dearest Molly: I really feel quite upset for getting out of contact with you in such a degree, and for the time being I seem more or less responsible for it. […] But […] I can assure you that my inner attitude towards you has not changed in the least, that I have the same deep and warm affection to you that I had in Princeton. I definitely feel this is not the case with you. I do not mean, of course, that you have any bitter feelings against me, but that something is changed in your life, that there is no longer room for the kind of friendship you used to feel. Perhaps this is only the war which has occupied your whole soul, perhaps there are some other disturbances you do not want to write me about». [130]
130
«Милая Молли, меня действительно беспокоит, что наша с тобой связь в известной мере нарушена, и, по моему мнению, сейчас виной тому я. Но будь уверена, что мое отношение к нашей дружбе ничуть не изменилось и я по-прежнему, как и в Принстоне, испытываю к тебе самые глубокие и самые теплые чувства. А вот твое отношение, я это ощущаю, уже не то. Естественно, я не считаю, что ты питаешь какие-то неприязненные чувства ко мне, отнюдь, просто что-то изменилось в твоей жизни и потому в ней теперь нет места той дружбе, какой ты прежде одаривала меня. Быть может, в этом виновата война, которая полностью занимает твои мысли, или же это что-то совершенно другое, о чем ты не можешь мне написать». (англ.)