Чтение онлайн

Мы тут же соскочили с машины и окружили повозку. Трудно было узнать в этом изможденном человеке нашего веселого друга. Только светящиеся радостью глаза говорили, что это Андрей.

– Ну, теперь мы его не отдадим!
– твердо сказал Бунаков.

Ребята бережно перенесли Аравина в кузов машины. Собрали всю, сколько было, солому и устроили ему мягкое ложе.

– Теперь ты с нами, - продолжал хлопотать Бунаков возле Андрея.

Мы поблагодарили пехотинцев за то, что они не оставили раненого летчика в беде, и двинулись дальше.

Андрей был очень слаб и почти не мог говорить. На очередной остановке его осмотрел наш полковой доктор, военврач 3 ранга Сопов.

– Ранение серьезное, - сказал он нам.
– Хуже всего то, что рана не обработана.
– Помолчав, добавил: - Перебито сухожилие правой пятки.

Аравин смотрел на Сопова с надеждой.

– Вас нужно госпитализировать, - сказал военврач.- Это ненадолго, но крайне необходимо.

...На третий день под вечер мы остановились в небольшом местечке недалеко от станицы Ново-Анненская. Оставив нас на ночлег, Сопов взял автомашину и отправился разыскивать госпиталь.

Нам раздали по нескольку брикетов пшенной каши и предложили коротать ночь кто как может. Вадим Лойко, Виктор Юштин, адъютант 2-й эскадрильи, младший политрук Николай Абазин и я устроились в копне сена, лежавшей напротив белой мазанки. Беспокоить хозяев постеснялись.

В станице отдыхали два дня, затем двинулись в Иваново. Перед отъездом пришел приказ командировать еще трех летчиков в 436-й полк. Мы завидовали товарищам: они будут воевать в междуречье, бить врага, нацелившегося на Сталинград! А нас направляют в тыл...

Часть Алексея Борисовича Панова воевала под Сталинградом и спустя некоторое время была тоже отправлена на отдых и переформирована.

Впоследствии в этот полк откомандировали и остальных летчиков. Меня назначили заместителем командира 1-й эскадрильи, которой командовал старший лейтенант Николай Матвеевич Головков.

Глава девятая. У истоков Волги

В октябре 1942 года 436-й истребительный авиационный полк вооружили самолетами "киттихаук" и доукомплектовали молодежью, только что окончившей ускоренный курс летной школы. Времени для переучивания и освоения новой материальной части было очень мало - уже в конце ноября полку предстояло сражаться с фашистами в условиях суровой зимы на Северо-Западном фронте.

Совершенно естественно, что ребята, пополнившие нашу часть, тянулись к бывалым летчикам, прошедшим большую школу боевых действий и имеющим на своем счету по нескольку сбитых неприятельских самолетов.

Однажды во время учебных полетов на аэродроме в Иваново ко мне подошел молодой человек невысокого роста и отрекомендовался:

– Лейтенант Михаил Галдобин.

Поздоровавшись, я спросил, что привело его ко мне. Он замялся и начал издалека:

– Видите ли, после окончания училища я был оставлен в нем инструктором. Мне хотелось на фронт, но меня не отпускали. И вот месяца два назад представился удобный случай. Мне поручили перегнать самолет в Иваново, в запасной авиаполк. Вы же знаете, отсюда боевые части уходят на фронт...

Михаил Галдобин посмотрел на меня большими доверчивыми глазами.

– Я хотел, - продолжал он, - сразу понравиться руководителю полетов и приложил все свое мастерство, чтобы лучше выполнить посадку. Авось обратят внимание, думал я. Но моей посадки никто даже не заметил. Напротив, руководитель полетов отругал меня за то, что я несколько дольше обычного задержался на посадочной полосе. Он заводил на посадку молодого летчика, у которого забрызгало маслом переднее стекло фонаря, и я мешал ему...

– Значит, на фронт так и не попали?
– спросил я лейтенанта.

Он покачал головой.

Галдобин мне понравился - было в нем что-то располагающее. Искренность, что ли.

– Значит, все-таки устроились в Иваново?

– Да. Работаю инструктором. Но я бы хотел на фронт, а меня и отсюда не отпускают. Возьмите меня к себе, - попросил Михаил, краснея всем лицом. Обещаю, обижаться на меня не будете...

– Хорошо, предположим, что я согласен. А начальство отпустит?

– Нет, конечно, - ответил лейтенант.
– Но ведь есть приказ, согласно которому все летчики-инструкторы запасных полков должны пройти двух, трехмесячную стажировку на фронте.

Он ждал.

– Договорились, - сказал я.
– Поговорю с командиром полка.

Галдобин с горячей признательностью пожал мне руку.

Алексей Борисович Панов, получивший на фронте очередное воинское звание, был здесь же, на летном поле. Я увидел его издалека. Он стоял, широко расставив ноги в аккуратно начищенных сапогах, и разговаривал с незнакомым мне человеком. Я потоптался в сторонке, не решаясь помешать их беседе, но потом все-таки подошел. Подполковник кивнул мне.

– Знакомьтесь, - и назвал фамилию лейтенанта.

Оказывается, летчик обратился к нему с той же просьбой, с какой ко мне обращался Галдобин. Панов ответил:

– Я поговорю с командиром соседнего полка. Может быть, у него найдется вакантное место.

Летчик поблагодарил подполковника и ушел. Теперь очередь дошла до меня. Я рассказал Панову о своей недавней беседе с Мишей Галдобиным и о том, что был бы не против, если бы этот паренек прижился в нашем полку.

– Просишь, значит, за него?
– в упор спросил Панов.

– Прошу.

– А не подведет? Многие хотят на фронт.

– Думаю, не подведет.

– Хорошо, верю в твое поручительство. Похлопочу за Галдобина.

Вскоре Михаила перевели в наш полк.

Как-то после беседы, которую проводил с молодыми летчиками командир эскадрильи Головков, я остановил уже собравшегося уходить Галдобина и предложил ему летать со мной в паре.

Галдобин был поражен, он даже сначала не нашелся, что ответить на мое предложение.

– Поработать придется, - заметил я.
– Завтра же начнем тренировочные полеты.

– Спасибо! Я... очень благодарен вам. Постараюсь приложить все усилия...

С утра мы были в воздухе. Сначала летали в паре на групповую слетанность, потом переключились на воздушный бой. Пилотировал Миша свою машину хорошо, четко выполнял все фигуры сложного пилотажа.

Хуже обстояло дело с ведением одиночного воздушного боя. Еще из училища у него укоренились, как и у большинства курсантов, некоторые условности, обеспечивающие безопасность полета. В обстановке воздушного боя эти условности становились помехой.