Чтение онлайн

– Этот парень учит язык Франкла и Манна с шестого класса.

Воцарилась мрачная тишина и удивленные взгляды теперь уже устремились к Наре. Она, в свою очередь, с любопытством посмотрела на человека в кепке, предвкушая славную дуэль. Нара не привыкла к отпору и новое чувство ей нравилось.

– Правильно. Как еще проводить денацификацию если не на языке оригинала?

– Прекрати! – Микеле незаметно прихватил Нару за локоть и попробовал увести, но она с легкостью вырвалась из его потных ручищ.

– А! Значит вы все-таки признаете за собой авторство?

– Мы признаем правду и, в отличии от вас, меняемся к лучшему.

– И ультраправого сектора у вас нет? – мужчина напряженно сжал скулы и мстительно уставился на Нару.

– А вы введите войска и узнаем. Эмпирическим путем, так сказать.

– Я против насилия, именно поэтому стою здесь, с вами.

«Поплыл, лицемер!» – Нара, ощущая приближение триумфа, позволила себе изучить соперника, внешность которого осмотрительно игнорировала вначале, чтобы не отвлекаться. Это был молодой человек, студенческого возраста или чуть старше. Овальный подбородок обрамляла подстриженная, но все еще достаточно густая борода ржавого оттенка, глаза прикрыты коричневым козырьком кепки, под который Нара постоянно норовила заглянуть, но так и не сумела ничего рассмотреть. Высокий, в некрасивом зеленом блейзере, застегнутом на все пуговицы, руки спрятаны в карманы, на ногах ветхие кроссовки, шнурки при этом запихнуты в носки. Мимика и поза выдавали человека малодушного и замкнутого – Нара разочарованно выдохнула. Этот не будет продолжать, будет ратовать за компромисс.

– Сегодня, как никогда важно нам объединиться и искать точки соприкосновения, а не поводы для вражды…

– «Нам» это кому? Тем, кто против геноцида гражданского населения и тем, кто за него? Такой компромисс нам не нужен. Мы требуем мирного неба над Украиной и ее жителями, мы требуем, чтобы прекратились убийства и мародёрства, а русские люди признали, что часть вины за деяния режима лежит и на их плечах тоже!

– Я имею в виду…

Но бедняге не дали закончить, поднялся такой шум, что любые слова перестали иметь смысл. Нара, довольно ухмыляясь взглянула на Микеле. Он стоял бледный и скрестив руки на груди, смотрел на нее все это время.

– Встретимся в гостинице.

– Куда ты собралась?

– Делать твою работу.

Нара ушла, приковав к себе все взгляды, которые еще не успели ополчиться против посрамленного оратора и его небольшой кучки сподвижников. Поверженный дебатер тоже не отрывал глаз от изящного силуэта девушки, то ли от горького возмущения то ли от восхищения. Кепка больше не обременяла его голову, но отныне, совершенное иное бремя беспощадно ее сдавливало.

Беньямин Алексеевич вот уже месяц обходился без своего кабинета. Недоброжелатели, коих у него было предостаточно как среди студентов, так и среди преподавателей, добились релокации профессора в кабинет поскромнее. Это была небольшая комнатка на этаже факультета славянской филологии и фольклора, без окон и с куском фанеры посередине, который некоторые студенты опрометчиво называли столом. Кресло Беньямин Алексеевич приволок собственное и очень им гордился.

Сидя в нем, неудачливый профессор опустошал пластмассовый контейнер, который был набит рисом и копченой индейкой, ощущая себя преисполненным не столько белками и углеводами, сколько оптимизмом и надеждами на светлое будущее. Но его трапезу беспардонно прервали.

Глеб Кулусевски попал в университет почти случайно. Ребенок иммигрантов из Гданьска, он претендовал на грант в Варшаве, но в последний момент передумал и решил остаться в России, о чем неоднократно сожалел после. Его, Беньямин Алексеевич, как водится, тоже не любил, но причины этой нелюбви были более выпуклыми и понятными. Глеб редко посещал занятия, не готовился к лекциям и частенько дерзил на семинарах. За ним быстро закрепилась репутация бунтаря-двоечника, которой он с упоением соответствовал. По этому поводу, Беньямин Алексеевич не раз разочарованно восклицал: «Если вынести за скобки полное отсутствие субординации и академических устремлений, у него самый впечатляющий интеллектуальный потенциал из всех, даже выше, чем у Джуда…».

Глеб постучался в дверь и не дождавшись ответа ступил внутрь кабинета. Профессор озабоченно посмотрел на вошедшего – последний раз Кулусевски почтил своим присутствием занятия в начале семестра, когда его квази-диссидентские функции взвалил на свои плечи Беллингем.

С тех пор, Глеб сильно осунулся и побледнел, впадины его щек углубились, острые скулы словно обуглились, а неуютный взгляд карих глаз выражал тоску и даже скорбь.

– Какой-то зябкий у тебя вид? Заболел? – Беньямин Алексеевич хотел сказать «жалкий», но поостерегся.

– Нет, – Глеб сел на табуретку и закатил рукава фланелевой рубашки, обнажив болезненного оттенка запястья с продольными шрамами по бокам.

«Манипулятор», – Беньямин Алексеевич раздраженно поправил очки и сухо глотнув, продолжил:

– Глеб, у тебя было много шансов, и ты ими не воспользовался.

– Меня отчисляют?

– Боюсь, что так. Ты вел себя неосмотрительно, и я тебя неоднократно предупреждал, что такое поведение не останется без последствий.

– Почему Вы мне об этом говорите?

Профессор нахмурился и вновь поправил очки на переносице.

– Я твой преподаватель и…

– Насколько я знаю, этим занимается деканат.

– Я, да будет тебе известно…

– Зачем Вы мне это говорите?

Глеб настойчиво смотрел в глаза своему экзекутору и тому от неловкости краска бросилась в лицо. «До чего же противный, хмырь!», – Беньямин Алексеевич нетерпеливо заелозил в кресле, отыскивая правильный ответ.

– Глеб, ты умный парень, незаурядный…

– Давайте ближе к делу.

– Я хочу тебе помочь. Ты наверняка смотришь новости и знаешь, что наша страна столкнулась с серьезными испытаниями и…Чему ты смеешься?

Глеб не смеялся, он вообще редко смеялся в последнее время. Но его, словно выточенное из камня лицо, действительно посетила легкая ухмылка, которую он даже не пытался скрыть.

– Хотите отправить меня на фронт?

– Хочу предложить альтернативу отчислению. Место твое мы сохраним, доучишься, когда вернешься. Поверь, военкомат так нежничать с тобой не станет.

– А вы значит нежничаете?

– Я гарантирую, что, когда вернешься, получишь диплом. Сам подумай, тебя в любом случае примут, только с волчьим билетом и без перспектив…

– Перспектив? – враждебность Глеба стала чуть отчетливей – А вам то с этого что?

Беньямин Алексеевич довольно плюхнулся на спинку кресла и беспечно шевельнув плечами, добавил:

– Чистая совесть.

– Я подумаю.

Кулусевски поднялся, чтобы уйти, но возле двери остановился и обернулся к профессору.