Чтение онлайн

Я секунд двадцать ломал голову, почему должен его защищать, если оно ничего для меня не сделало. Но ведь войну вели не ради меня. Поэтому я стал защищать отечество. Нам говорили: «Вы сражаетесь против беспощадного врага, против недочеловеков». Ладно, сказал я себе, ты сражаешься против беспощадного врага, против недочеловеков. Те, кто наверху, должны знать. Они умнее тебя, Малыш. Никто из них не был в исправительной школе, никто из них не копал траншей. Они учились в хороших школах, научились пользоваться ножом и вилкой. Шрамы на щеках говорят, что они образованные [116] . Поэтому, Малыш, ты должен слушать, что они говорят. Ты всего лишь кусок пушечного мяса.

Я бросался в грязь, когда мне велели. Стрелял во все, во что приказывали. Когда командовали «Смирно!», тянулся в струнку. Когда командовали «Разойтись!», уходил. Это продолжалось шесть лет; я вел себя осторожно, боялся сделать что-то не так.

Он лукаво огляделся.

— Но теперь что-то произошло. В голове у меня начало шуметь. Понимаете, я заключил помолвку и собираюсь завести кучу детей. Хочу жениться на самой красивой в мире громадине!

Он снова огляделся и неуклюже пригладил волосы мозолистой ладонью.

— Что-то не ладится, — продолжал он. — Я думаю о человеке из другой армии, мужике из Харькова, или Киева, или Севастополя, или из всех других мест, где мы сражались за отечество. Если спросить его: «Слушай, Иван Иванович, почему ты, собственно, стреляешь в меня?», он моргнет и ответит: «Товарищ Фриц, понятия не имею, но мне велел Папа Сталин. Бах, и у тебя в голове дырка!» — Малыш развел руками. — Сумасшествие, правда?

Легионер нервозно огляделся, торопливо закрыл дверь в коридор и грубо сказал:

— Заткнись, тупой скот! Иначе тебя вытащат и повесят, независимо от того, понимаете вы это с Иваном или нет.

— Но ведь я про то и говорю! — воскликнул Малыш, мотая головой из стороны в сторону. — Во всех других местах мира тебе все объясняют, когда нужно что-то сделать, а здесь только слышишь: «Заткнись, скотина, и делай, что я говорю, а не то мы тебя повесим!» Я не понимаю этого.

— Совершенно неважно, понимаешь ты или нет, — грубо ответил Легионер. — Просто выполняй приказания, и все. Так будет лучше и для тебя, и для нас. Если будешь размышлять, только здоровье испортишь. Башка дана тебе не для этого. Она у тебя только для того, чтобы носить каску, и тебе придется этим довольствоваться.

Малыш пожал плечами.

— Что ж, наверно, придется!

— Я знаю, что это означает, — сказал Легионер. Мы стояли, глядя на повешенных солдат, раскачивающихся на ветру, как маятники.

Охотники за головами не знали покоя. Новый приказ фюрера исполнялся старательно. До сих пор людей лишали жизни по решению военно-полевого суда. Теперь — по приказу о смертной казни, которая применялась за следующие преступления:

— Я знаю, что это означает, — сказал Легионер. — Началось разложение армии. Большинство войн заканчивается таким образом.

Мы провели в поезде двенадцать дней и ночей и теперь стояли на грунтовой дороге Пинск — Гомель, чуть юго-западнее Давид-городка. Судя по объявлению на армейской почтовой конторе, наш полк находился в Петрикове или Скригалове.

Тот, кто побывал на грунтовой дороге, никогда ее не забудет. Эта шла прямой линией с востока на запад. Была от четырех до шести метров в ширину. Дорога без покрытия, утрамбованная до необычайной твердости тысячами колес и миллионами ног. И все-таки она — жизненно-важный нерв для армии, она подобна главной сердечной артерии: чтобы организм жил, она должна непрерывно пульсировать. Днем и ночью по грунтовой дороге грохочут тысячи машин. Сплошным потоком. Если он прервется, фронт потерпит крах.

В одну сторону шли длинные колонны с боеприпасами, продовольствием, пополнением, полевая почта с мешками важных писем, пушки, броневики. Все это было необходимо для продолжения войны по плану. В другую — поврежденная артиллерия, разбитые машины, выгоревшие остовы танков, искореженные останки самолетов и бесконечные колонны санитарных машин с красным крестом, везущие искалеченных людей. Тоже военная необходимость.

Грунтовая дорога всегда была для солдат путем страданий. Зимой — «русские горки»; летом — неописуемые тучи пыли; в сезон дождей и оттепели — бездонное засасывающее болото, липкая грязь.

Мы сидели, кашляя и сплевывая, на откосе этой живой реки, дожидаясь попутного грузовика.

Видя перед собой непрерывный поток, Малыш, как обычно, пошел прогуляться.

— Здесь начинаются мои достижения, — сказал он и исчез в кустах. Он считал, что солдат, который ничего не «организует», не постиг солдатской науки.

Вернулся он через три часа, таща мешок с продуктами.

— Спятил? — спросил кенгисбержец. — Понимаешь, что это хищение?

— Ни черта подобного, — беспечно ответил Малыш и впился зубами в луковицу.

— А что, по-твоему? — спросил Бауэр.

— Самосохранение, — невозмутимо ответил гигант и сунул в рот колбасу,

— Если тебя схватят, то повесят, — предостерег Бауэр.

— Трусишка! — презрительно фыркнул Малыш. — Что, по-твоему, происходит, когда мы отступаем? А раз уж взялись выравнивать линию фронта, будем отступать и дальше. Эти охламоны взорвут весь запас колбасы! — Поглядел на Бауэра и кенигсбержца. — Небось, думаете, какой-нибудь оберст интендантской службы явится и пригласит вас, чтобы вы сперва запаслись жратвой? — Он поднял над головой банан и убежденно выкрикнул: — Нет, они выставят охрану, чтобы вы не могли взять даже сухой галеты или тухлого яйца. В приказе сказано, что все нужно взрывать, и никаких. И все взлетает на воздух. Помните, что сделали в Купянске, как уничтожили две тонны продуктов? Саперы заложили взрывчатку. Бамм! И все. — Раскрыл мешок и лукаво улыбнулся. — Смотрите, у меня здесь на две недели дополнительного питания. Витамины для победы!

Он восторженно засмеялся и сунул в рот сразу два банана. Кожуру бросил на дорогу.

— Зря ты, — сказал Легионер. — Кто-нибудь может пройти и поскользнуться на ней.

— Для того я ее и бросил, — ответил Малыш. — Может, Адольф будет проходить и сломает на моей банановой кожуре шею. Тогда я войду в историю, и дети в школе узнают обо мне.

— Всякий раз, когда вижу грунтовую дорогу, — сказал Бауэр, щелчком бросив на нее окурок, — у меня чешется в заднице, будто там ползают ленточные черви.