Чтение онлайн

На другой день ее нашли в Грюневальде [157] . Короткая заметка в вечерней газете гласила, что ее сбил неопознанный автомобиль. Она была названа одной из берлинских аристократок. Люди пожимали плечами и говорили:

— Шлюха.

«Абендблатт» поместила фотографию ее трупа. Он лежал на дороге, в испачканной одежде. Голова была закрыта одеялом.

— Должно быть, ее сильно лупили по голове, — сказал ломовой извозчик в таверне. Он пил пиво, привалясь к стойке, и смотрел на вывеску с надписью: «Берлинцы курят "Юнону"».

Кто-то хлопнул лейтенанта Ольсена по спине. Это был штурмбаннфюрер с Рыцарским крестом на шее. Очень молодой. На руке у него была узкая черная повязка с надписью изящными готическими буквами: «Leibstandarte SS Adolf Hitler». Телохранитель фюрера. Грудь его была увешана наградами.

— Хочешь имбирного эля, друг? — спросил этот молодой эсэсовец.

Ольсена впервые здесь кто-то назвал другом. Он удивленно взглянул на штурмбаннфюрера.

— Имбирного эля? От него тошнит.

И приложился к кружке. Пил он медленно, но все-таки закашлялся.

Штурмбаннфюрер СС засмеялся. Понюхал его кружку.

— О, крепкая штука.

— Да, крепкая, — сказал Ольсен. — Вся выпивка крепкая, — добавил он.

Штурмбаннфюрер из гитлеровских телохранителей кивнул, потом оглядел комнату.

— Грязный хлев.

Ольсен промолчал. Лишь согласно кивнул и подумал: «Гораздо хуже, чем хлев».

— Когда война окончится, нам всем предъявят длинный-длинный счет за все, что творят эти типы, — сказал штурмбаннфюрер.

— Они распинают людей, — сказал Ольсен.

— Знаю, — ответил штурмбаннфюрер. — В общем, сейчас это чрезвычайно жестокая публика. — Наклонился к Ольсену и зашептал: — Знаешь, что я хочу сделать, друг? Я хочу застрелиться. Хочу… — Снова осторожно огляделся. На его губах заиграла ироничная улыбка. — Сделаю это прямо здесь, в этом притоне.

— Не будет ли это глупостью? — спросил лейтенант Ольсен.

— Возможно, друг, но они все разинут от изумления рты.

— Ты пьян?

— Ничуть, — уверил его штурмбаннфюрер. От силы двадцатипятилетний. Почти двухметровый. С волосами цвета спелой пшеницы. Очень красивый.

Он вытянулся во весь рост.

— Теперь смотри, друг.

И пошел к эсэсовскому генералу с орденами Первой мировой войны, золотым партийным значком и почетными шевронами на правом рукаве.

Молодой офицер слегка коснулся генеральского лацкана, блистающего серебряными дубовыми листьями. Улыбнулся и очень громко произнес:

— Группенфюрер, сейчас вы увидите нечто очень забавное. Лучшую шутку всех времен.

Генерал шестидесяти с лишним лет раздраженно взглянул на блестящего молодого офицера. Он стоял с господином в темном костюме и тремя дамами из UFA. Дамы предвкушающе засмеялись.

— Хорошо, давай свою шутку.

Молодой офицер рассмеялся. Пылко, заразительно.

Лейтенант Ольсен сделал еще небольшой глоток и уселся поудобнее. У него было такое чувство, будто его специально пригласили в театр к самому началу представления.

Штурмбаннфюрер СС указал на генерала СС.

— Группенфюрер, вы свинья, злобная, нацистская свинья!

Генерал отпрянул. Кровь отлила от его обрюзглого лица. Рот открылся и закрылся.

Штурмбаннфюрер улыбнулся.

— Вся ваша свора из концлагерей и тыловых канцелярий — сексуальные маньяки и гнусные ублюдки. Но, к вашему приятному удивлению, могу объявить, что войну мы проиграли. Наши собратья с той стороны идут на Берлин и не медлят.

Кто-то схватил его повыше локтя. Он ударил по руке и прорычал:

— Руки прочь, скотина!

Схвативший его унтерштурмфюрер разжал пальцы. Нарукавная повязка телохранителя и блестящий Рыцарский крест заставляли его быть осторожным.

Штурмбаннфюрер вынул из кобуры пистолет и взвел курок.

Наступила мертвая тишина. Генерал и господин в черном костюме смотрели, как зачарованные, на большой вороненый пистолет в руке смеющегося молодого офицера.

— Я чувствую себя подлецом из-за мундира, который ношу, — заговорил он. Неторопливо. Отчеканивая каждое слово. — Я стыжусь матери-немки. Стыжусь страны, которую называл своей. Искренне надеюсь, что у наших противников в этой войне хватит ума расстрелять вас всех, как бешеных собак, потому что вы и есть бешеные собаки. Вздернуть на собственных подтяжках на стенах ваших казарм и тюрем.

Он приставил дуло к своему животу, щелкнул каблуками и выстрелил. Выронил пистолет, качнулся взад-вперед, но устоял. Выхватил почетный кинжал — длинное, острое оружие, висевшее сбоку на цепочке. Все еще улыбаясь, медленно вонзил лезвие в левую часть живота и повел им вправо. На руки хлынула кровь. Снова качнулся, словно высокое дерево в бурю. Повалился на колени.

— Вы не ожидали этого, грязные свиньи, — хотел сказать он, но ничего не сказал.

Сделав неистовое усилие, он снова встал. Потом рухнул.

Все произошло в три стадии. Он взглянул на сидевшего верхом на стуле Ольсена. Поднял в салюте руку. Сплошь залитую кровью.

— Разве это было не превосходно, друг?

Глаза его потускнели, но он все еще улыбался. Рыцарский крест звякнул о пуговицы. Он попытался встать. Закашлял кровью. Его подняли и положили на стол. Разрезали китель и брюки. Он взглянул в лицо склонившегося над ним человека с синеватой из-за жесткой бородки кожей.

— Будьте вы все прокляты. Я вышел из вашей организации. Очень жаль, что не увижу, как вас вздернут на стенах. — Кивнул. Было больно. Господи, как больно. — Может быть, друг, это все же было глупостью, — прошептал он.

«Встань на колени и помолись Господу», — говорила ему мать. Дед был пастором. Он помнил его. Крахмальный воротничок деда всегда был желтым по краям от пота. Дед всегда говорил так, будто плакал, но всегда плутовал, играя в марьяж в задней комнате таверны, где их никто не видел.

Резкий свет хрустальной, вывезенной из Праги люстры резал ему глаза. Он слышал, как кто-то расхаживает взад-вперед.

— Он не должен умереть, — послышался чей-то голос.

Штурмбаннфюрер хотел засмеяться, но у него хватило сил лишь улыбнуться, обнажив зубы. «Ошибаетесь. Я вышел в отставку». Собственно говоря, он не собирался умирать, но забавно было сыграть с ними шутку. Однако теперь было больно. Какого черта он вонзил в живот кинжал? Это было глупостью, друг. Во всем виноваты японцы. Выглядело очень эффектно, когда кто-то из этих желтых обезьян совершал харакири, но он не предполагал, что может быть такая боль. И не только в ране. Как только может болеть все тело? Хоть бы не существовало никакого Бога. Он не был послушным божьим сыном. Он это прекрасно знает. Может, боль, которую он терпит, зачтется, если Бог поджидает его. Может, дед со своим желтым воротничком замолвит за него словечко.

Совершенно бледный генерал склонился над столом, на который его положили. Выглядел он глубоким стариком.

С невероятным для умирающего напряжением молодой штурмбаннфюрер СС гневно приподнялся и сел. К горлу прихлынула кровь. Он закашлялся, будучи не в силах дышать. У крови был тошнотворно-сладковатый вкус.

Повсюду слышались оскорбительные голоса. Светлые брюки генерала покрылись кровавыми пятнами. Выйдя из себя, он проворчал что-то о «жуткой грязи».

Какая-то женщина всхлипывала.