Чтение онлайн

Через пару часов нас повели на восток. Мы вышли к автобану, по которому непрерывной колонной шли со­ветские войска и боевая техника. В небе висели эска­дрильи советских самолетов.

Всего в нашей колонне было собрано около 6000 солдат бывшей 9-й армии. Теперь нам предстояло идти обратным путем через те населенные пункты, сквозь ко­торые мы прорывались с такими жертвами. Пройдя со­рок километров, мы вышли к Треббину. Нас разместили в импровизированном лагере. Обещанной еды не было.

На следующее утро нас накормили ржаным супом. Ели не из котелков, которые у нас отобрали русские, а из консервных банок. У кого их не было, не получил ни­чего.

Моя рана распухла и посинела, колено больше не сгибалось.

Дальнейший марш был сплошным мучением. Я не показывал, что я ранен, так как боялся быть отчислен­ным из моей «сотни».

5 мая: 30-километровый марш на Лукенвальде. Я едва ковыляю. Стоит страшная жара. Пьем из ручьев и ведер, которые выставляет на дорогу местное населе­ние. Выбившихся из сил и неспособных идти пристре­ливают позади колонны. В Лукенвальде остановились на ночевку под открытым небом. На ужин — ржаной суп. Воды нет. Нас мучит жажда.

Потом нас повели к реке, где позволили напиться, умыться. Напоили чаем, дали кусок хлеба и ржаной суп. Потом нас повели в Барут.

9 мая. Русские празднуют капитуляцию. Все пьяные и непредсказуемые. Ничего не работает.

10 мая. С 3 мая, по грубым подсчетам, мы прошли почти 300 километров, получая в день кусок хлеба и бан­ку ржаного супа, или вообще ничего. К колонне пленных подходят группы советских солдат, они веселы, прыга­ют в колонну, выхватывают пленных:

— Давай кольца! Давай часы!

У одного заметили на шее обручальное кольцо, схва­тили, вытащили из строя, пытались отобрать, пленный не отдавал. Вдруг толпа русских почтительно расступи­лась, пропуская офицера. Тот подошел к мародеру и с размаху ударил его кулаком в лицо. Потом отправил пленного в строй. Толпившиеся у обочины русские сол­даты быстро разошлись.

Но даже увиденное не производило на меня впечат­ления. Я понимал, что больше идти не могу, отставал все сильнее и сильнее. Хубих, сам измотанный до нель­зя, помогал мне как мог. Пройдя несколько километров, я лег на горячую дорогу. Мимо топали сапоги. Позади меня уже ждали.

Хубих опять хотел помочь мне. Он уже нес мой рюк­зак. В таких условиях любая ноша — огромная тяжесть.

— Все. Оставь меня.

У него давно уже где-то в кармане мои адреса. Когда-нибудь сообщит матери и Элизабет, как все было.

— Вставай, приятель. Ты должен это пройти. Ты вы­берешься! — Стоя надо мной, он сам попадает в опас­ную зону и уходит только тогда, когда проходит послед­няя шеренга.

Потом тридцать метров — никого. Затем идут двое иностранцев в немецкой форме. У одного дубинка, у другого — петля. Один бьет меня дубинкой, другой на­кидывает петлю мне на шею. Короткое время они изби­вают меня на дороге. Потом оттаскивают на обочину и исчезают. Подходит расстрельная команда. На лошади подъезжает офицер, улыбаясь, достает из кобуры пи-

столет. Я смотрю в землю. Кругом сплошное дерьмо. По-видимому, предыдущей колонне пленных разреши­ли здесь «облегчиться». Не самое лучшее место для того, чтобы умереть. Я обернулся, уже ничего не думая. У лошади стоит солдат и о чем-то зло и энергично раз­говаривает с всадником. Тот смущенно прячет пистолет в кобуру. Оттесненный лошадью офицера в кусты, сол­дат поднимает меня и подтаскивает к дороге, сажает на ее край. Я вдалеке вижу колонну. Подъезжают повозки с полевой кухней, продовольствием и снаряжением. Сол­дат останавливает одну из них и помогает мне на нее сесть. Нахожу место, чтобы положить мою негнущуюся ногу, и тут же засыпаю под грохот железных колесных шин.

СОЛНЦЕВОРОТ 1945 г.

Наверное, прошли часы, пре­жде чем колеса перестали грохотать, и я от этого очнул­ся. К моему удивлению, повозка стояла у больницы, те­перь переоборудованной под госпиталь. Солдат, чье вмешательство спасло меня от расстрела, дал мне знак, чтобы я слезал. Только сейчас я заметил ряд орденов на его груди.

Пока сестры оформляли меня в приемном, иван, ни слова не говоря и не дожидаясь благодарности, исчез вместе с повозкой, кучером и лошадкой. Второй этаж больницы в Зенфтенберге был предназначен для воен­нопленных. Из одной палаты вынесли тело старого фольксштурмиста, и я занял его место.

В последующие дни молодые выздоравливающие пленные покидали лазарет и отправлялись в лагерь для военнопленных. Их сюда отправили еще во время бое­вых действий, и над ними не издевались.

По новым слухам, военнопленные из войск СС долж­ны будут работать на угольных разработках в Зенфтен­берге. Как утверждалось — пожизненно.

С самого начала я соблюдал, словно высший завет, тайну о том, к какому роду войск я принадлежал. Вопре­ки всем правилам, для солдат из СС война продолжа­

лась дальше. Принадлежность к ним означала смерть или длительное заключение, что было одно и то же.

Больница и весь ее персонал относительно хорошо перенесли вторжение Красной Армии. Советские сол­даты относились человечно, если не были пьяными. Но с самого начала они кинулись уничтожать все запасы алкоголя. Сестры, как могли, портили свою внешность и утверждали, что все они больны туберкулезом или сифилисом. Одного названия этих болезней было до­статочно, чтобы избавиться от назойливых приста­ваний.

А так, вообще русские по своему обычаю подвергли Зенфтенберг трехдневному разграблению, а его жи­тельниц — насилию. Потом была создана военная ко­мендатура и установлен образцовый порядок.

Теперь я был Гербертом Крафтом, до 1944 года обер-ефрейтором вермахта, в последнее время — рабочий спасательной команды и разборки завалов. Так было записано в журнале приемного отделения и в истории болезни. С помощью медсестры из Рурской области предметы моего обмундирования были спрятаны. Я по­лучил взамен из подвала вещи жертв бомбардировок. Сестра Матильда отстирала их от пятен крови и привела в надлежащий вид. Под нами было женское отделение. На веревке я спустил туда записку с просьбой передать рубашку, подтяжки, ботинки 43-го размера и носки. Ког­да я ночью поднял шнур, к нему был привязан пакет со всем необходимым.

Тем временем два молодых лейтенанта бывшего вермахта решили что-то сделать для Красной Армии. Никто не может сказать, кто им поручил следить в го­спитале за ранеными пленными. Они очень удивились, войдя в мою палату и увидев гражданскую одежду. Я тоже сильно удивился, что меня считают военным.

С тех пор как я оказался беззащитным перед произ­волом победителей, мне стало ясно, что честно я своей цели не добьюсь. Борьба вооруженных сторон позади. Теперь меч только у победителя, и он по своему усмо­трению решает, кто прав. Побежденному отведена роль виновного во всем. Товарищества больше нет. Товари­щи мертвы. Они гниют в северных болотах, а на юге на их костях строят улицы и города.