Галактическая баллада
Шрифт:
– Тише, - прервал его профессор.
– Садитесь и слушайте.
Студенты быстро расселись, кто где. Профессор сел недалеко от мертвого и оперся спиной о стену. Марсель остался стоять, бережно сжимая в ладонях зеленый кристалл. Пока рассаживались, они пропустили несколько слов.
"...вокруг меня пустыня, - продолжал голос.
– Если бы я не был уверен, что они меня оставили там, где я хотел, я никогда бы не поверил, что эта желтая безобразная громада передо мной - гора, которую когда-то я так любил; ее голубоватые леса и зеленый покой, ручьи, берущие начало из вечных льдов, птицы и яблоневые сады у ее подножья - не поверил бы, что это место, где было прервано мое первое земное существование. Не поверил бы, если бы не знал, что они всегда держат свое слово, и если бы не помнил так хорошо то свежее июльское утро 2033 года, когда вой сирен возвестил начало конца!.." Наступила пауза, которая дала возможность профессору и его студентам немного прийти в себя.
– Фантастично!
– воскликнул профессор.
– Он же совершенно прав. Бомба взорвалась в июле, двадцать третьего июля. Ровно тысячелетие тому назад.
– Профессор, это можно прочитать в любом учебнике по истории, иронично напомнил рыжий Текли.
– Он - или сумасшедший, то есть был или сумасшедшим, или шутником - Нет, он говорил искренне, - возразил Марсель, упорно всматриваясь в зеленый кристалл в своих ладонях.
– Он говорил с искренним волнением.
Его замечание было последним, потому что голос продолжал: "Но я вижу, что конец был началом, братья-земляне, что жизнь на планете не угасла. Они знали это... Я вижу внизу, в равнине за зеленым поясом, отделяющим смерть от жизни, большой и прекрасный город, чьи дома восходят к облакам, город, созданный вашим разумом - и это вселяет в меня надежду, что слова мои дойдут до вас. Может быть, еще ничего не потеряно... Но я видел также города и там, на Эргоне...
Впрочем, послушайте мой рассказ. Может быть, многие факты, которые я собираюсь сообщить, покажутся невероятными. Другие же - смешными, мудрыми, глупыми, трагичными, безумными, наивными, возвышенными, или наоборот - на уровне газетной шутки.
Пусть это вас не тревожит. И в самом деле все мы, живые, придаем фактам ту окраску, которая нас устраивает, и тот аромат, который исходит от нас самих. Но разве и сама жизнь не мудра, не смешна, не трагична и ...невероятна?
Позвольте мне прежде всего познакомить вас с некоторыми сведениями, которые я бы назвал: БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ О ГЛАВНОМ ГЕРОЕ ЭТОГО РАССКАЗА.
Честь имею: Луи Гиле, парижанин, бывший учитель истории. Говорю бывший, имея в виду те десять веков, которые отделяют меня от первого моего земного существования и моей преподавательской работы в коллеже "Абе-Сийе" - ул. "Абе-Сийе" № 13, 38 округ. Этот коллеж находился под покровительством святого Франциска Ассизского и его ордена, и этим объяснялись до определенной степени либеральные порядки в нем, как и мое присутствие в преподавательском составе. Учителя по вероучению, литературе и социологии были францисканцами, а также и директор, любезный отец Ивронь, преисполненный всегда добрыми чувствами к бедным и к бургундскому. Но остальные преподаватели были все гражданскими лицами: учитель математики был тайным левым социалистом, учитель ботаники - тайным правым маоистом, учительница физики - тайной последовательницей Штирнера и Ницше, химичка тайной голлисткой, а учитель по философской пропедевтике- тайным мазохистом-центристом, то есть человеком, которому достаточно было получить пощечину для того, чтобы испытать неземное блаженство. (Объяснение слова "тайный", которое мы вынуждены употреблять так часто: в то время французы радовались исключительной свободе исповедовать идеи Президента, и любая попытка проповедовать другие идеи рассматривалась как посягательство на саму свободу). В пансионе был даже один тайный коммунист, которому мы все завидовали, поскольку подозревали, что он единственный участвует в какой-то организации и действует каким-то образом против режима. Его звали Морис де Сен-Сансез, он преподавал рисование. Что касается меня, я был тайным беспартийным гражданином, что также опасно для свободы, как и все остальное. Явно же я состоял в Патриотической лиге Президента. Это придавало мне в определенной степени ощущение безопасности. Кроме обязанностей носить значок с образом Президента, прикрепленный к лацкану пиджака, и присутствовать на литургиях во имя его долголетия и здоровья, я располагал своим временем. Его мне хватало и для того, чтобы воспитывать моего озорника Пьера в духе благочестия и лояльности к государству, в результате чего, он, неизвестно почему, систематически писал на стенах неприличные слова, затрагивающие как честь Президента, так и самой Восьмой республики. Это было более чем странно, поскольку я себе не позволял в его присутствии никаких восклицаний, кроме "мон дьо" и "мерд" - и то, когда бывал в особенно добром расположении духа. В таких случаях Пьер мне подмигивал не совсем почтительно, а моя прелестная Ан-Селестин прикладывала палец к губам, после чего я замолкал.
Ан-Мари-Селестин имела право делать мне замечания. Каждое утро она приносила мне кофе вместе с газетой "Виктуар", печатным органом самого Президента. После того, как я прочитывал газету, она напоминала, что следует вымыть руки. Впрочем, это делали все более или менее чистоплотные граждане Франции, независимо от того, какую газету читали, поскольку и остальные три, выходившие в ту эпоху, а именно "Орор", "Люмьер" и "Глуар" различались от "Виктуара" только шрифтом. Ан-Мари помимо того напоминала мне, что нельзя оглядываться на улицах, плевать в общественных местах, ходить слишком быстро, или слишком медленно, пить что-либо другое кроме святой воды из бутылок, на чьих этикетках изображена резиденция на Шан-з-Элизе и прочее, потому что любое необдуманное действие приобретало сомнительный политический смысл; так, например, слишком быстрая ходьба рассматривалась как злонамеренная попытка избежать ответственности перед ОТЕЧЕСТВОМ, а слишком медленная - как такое же злонамеренное желание принять на себя эту ответственность и тому подобное. По этому поводу де Сен-Сансез однажды нарисовал смешную марионетку, несчастного Буратино, опутанного нитками, концы которых, вопреки естественным законам, торчали вверх, и предложил нескольким коллегам в учительской придумать текст к рисунку - за самый удачный текст он обещал бутылку мартеля. И представьте себе, премию получил директор, отец Ивронь. Он случайно вошел в тот момент, увидел рисунок и воскликнул: "А, вот - истинный француз". Добрый францисканец быстро справился с содержанием бутылки, а мы тогда поняли, что Сен-Сансез - тайный коммунист.
Я выслушивал советы жены и садился в свой серый "пежо". По пути к коллежу я повторял про себя предстоящую лекцию о царствовании Асурбанипала или нашего Короля-Солнце, подыскивая наиболее сдержанные и нейтральные выражения, а также и моменты, когда бы с достаточным красноречием я мог возвеличить современную Францию. Это было крайне необходимо, так как однажды, в начале своей преподавательской деятельности, у меня случилась неприятность: проходя среди парт и объясняя государственно-правовые основы Ассиро-Вавилона, я, между прочим, отметил, что у вавилонцев был обычай завивать бороды, но это НЕ БЫЛО ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ.
Тогда класс вскочил на ноги и воодушевленно заревел: "Слава Навуходоносору! Да здравствует теократия!.." О, господи! Представьте себе такого рода энтузиазм в первой четверти века, во времена процветания Восьмой республики, и вы поймете мой ужас. Потому что именно в ту эпоху большинство французских граждан, любящих свободу, ночью мечтали об абсолютной монархии. Когда я докладывал об этом поразительном случае отцу Ивроню, он вздохнул и воздел глаза к Саваофу.
– Мсье Гиле, - сказал он.
– Я почувствую себя очень неудобно, если в министерстве возникнет идея исключить ваш предмет из программы, коллежа... Есть у вас таблетки от насморка?
Я дал ему таблетку, и с того дня перестал ему докладывать о чем бы то ни было. Отец Ивронь нашел подходящий случай, чтобы отметить мою интеллигентность, и похвалил меня. Сен-Сансез также начал относиться ко мне более благосклонно, утверждая, что я не принадлежу к самым никудышным членам Патриотической лиги.
Но это только детали общей картины Франции в ту знаменательную эпоху. Вот вам еще несколько штрихов, касающихся политической и социальной жизни: Национальное собрание как институт излишний и вызывающий смех было закрыто в самом конце XX века, то есть, за два года до моего рождения; министры назначались Президентом и имели право присутствовать на его утреннем одевании, за исключением министра просвещения, который, в силу функции, которую исполнял, почти всегда был в превентивной немилости; Президент сам себя назначал - конечно после необходимого конституционного согласия Трех фирм, которые управляли экономикой страны; интеллигенция вежливо улыбалась направо и налево, поддерживала все, что могло быть поддержано, и расчитывала (тайно, естественно) на революционный дух пролетариата; у пролетариата было, что есть, получал он 0,000,000,001 процента от дивидентов Трех фирм и не имел никакого намерения спасать интеллигенцию; крестьяне спали по 24 часа в сутки; в стране было два университета, готовивших епископов и кадры для Управленческого корпуса и двухсот психиатрических больниц, оборудованных по последнему слову техники - для политических противников режима; полиция, исключительно гуманная и просвещенная, составляла половину населения; с целью внушения еще большего уважения к славному прошлому Франции на площади де ля Конкорд была смонтирована музейная гильотина, которая работала так же хорошо, как и два века тому назад. И так далее и тому подобное.
Не меньшие успехи имелись у нас и на международной арене.
Самыми значительными среди них были Девять железных занавесов между нами и коммунистическим Востоком, состоящих из стратегических ракетных баз и пропагандных трюков. Они были такими надежными, что никто уже не знал, что происходит за ними. Другим достижением был наш союз с Нибелунгией, с которой нас связывала надежда на Третью мировую войну. Этот союз был достигнут только тогда, когда мы согласились повесить портреты незабвенного фюрера рядом с портретами нашего Президента. С англичанами, пользующимися могущественной поддержкой Салазара (все еще живого в то время), нас разделял Ламанш и некоторые различия в моде - это было неизбежно, хотя и печально; они со своим британским упрямством не пожелали вовремя принять общий язык франангле, настаивая, чтобы он назывался инглишфренч - с чем ни один разумный французский Президент никогда бы не согласился. Но подлинные затруднения нам создавала только Испания; она угрожала своим плохим примером нашим государственным устоям, так как Франко на своем стопятидесятилетнем юбилее объявил ее государством парламентарной демократии.
Думаю, этих примеров достаточно, братья-земляне, чтобы вы поняли, как далеко вперед ушла Франция по сравнению, например, с Соединенными Штатами, которые ушли еще дальше.
Странно ли, что временами я закрываюсь в своей комнате и целыми днями хожу по ней взад-вперед, как сумасшедший, а Ан-МариСелестин должна мчаться в коллеж и извиняться за меня перед отцом Ивронем?! Я ходил тихонечко, чтобы не услышали соседи, - и страдал. Меня душило непонятное чувство вины, тоска овладела моими мыслями. В эти минуты я вспоминал о своем отце, все еще верящем в Робеспьера и Делеклюза, все еще надеявшемся на тех, кто давно уже покоился на кладбище Пер-Лашез. К концу его жизни кладбище это сравняли с землей, но он продолжал верить... Ан-Мари-Селестин в такие дни тихонько стучала в дверь и говорила мне: "Луи, возьми себя в руки, наконец, опять в тебе горит огонь Коммуны".
Тогда я приходил в чувство. Осматривался по сторонам и весь холодел от страха. Огонь Коммуны был опасным - в его пламени сгорели жизни тысяч прекрасных французов... Да и какой порядочный парижанин, если только он не брат Ротшильда или последний кретин из Патриотической лиги, не обжегся бы на этом огне?
Обжегся и я...
Знаю, вы ожидали такого оборота, мои братья-земляне. Боюсь, однако, что вам не хватит воображения представить себе, каким образом это произошло. Ну, хорошо, без лишних слов скажу вам: наступил день, когда я решил, что самое умное, что я могу сделать на этом свете в надежде быть полезным, - написать хорошо обоснованную "Историю грядущего века".