Чтение онлайн

– Потому что нечто существует вместе с нами и в нас самих, Ртэслри. Потому что мы являемся частью его.

Зал одобрительно зашумел.

– Искать смысл жизни вне самой жизни - глупо. Вне потребностей разума мы не можем искать оправдание дашей Миссии: она является разумной самозащитой самого разума. Не все ли равно, будет ли он жить несколько десятков или несколько миллиардов лет? Мы, превениане, являемся его стремлением к самосохранению, и отступить от нашей Миссии - значит предоставить разум слепым силам мрака и разрухи. Мне даже кажется, что если во всей Вселенной останется хотя бы одна искорка разума, он будет спасен как око и свет бытия, как его самосознание и красота. Неужели вам все равно, в какой Вселенной вы существуете, Ртэслри?

– Вы - наивный идеалист, Бан Имаян.

– А вы - наивный скептик, Ртэслри.

Я со страхом слушал спор обоих превениан и понимал, что они никогда не придут, согласию. То, что их противопоставляло друг другу, не было точностью или заблуждением их мысли - это было их внутреннее отношение к миру: один смотрел на разумную жизнь с мрачным равнодушием, внутренним трагическим опытом, другой искал способа вмешаться в разумное бытие для того, чтобы им овладеть, воздействовать на него, и само это стремление было наивысшим свойством разума. Как француз первой половины XXI века я понимал Ртзслри, но сердцем был с Бан Имаяном. До тех пор, пока разум жив, он имеет право, он должен бороться за себя...

Я словно очнулся. Спор утих. Взгляды превениан снова устремились на меня. Смотрел на меня и Баи Имаян. И Ртэслри. Смотрели на меня и Кил Нери, и Сел Акл. Йер Коли, побледневшая, прижималась к плечу нашего сына... А над нами светилась огромная карта Галактики. Там, в самом ее конце, в стороне от густой звездной пыли, трепетало маленькое созвездие - там где-то было мое Солнце, согревающее невидимую Землю. И я на минуту представил себе ее твердь, ее синее нёбо, ее воздух. Представил и мою прекрасную и несчастную Францию, мой Париж, друзей из Сен-Дени и Латинского квартала, небольшие кафе и улочки Монмартра... Сердце мое забилось от любви и ностальгии. Неужели надо всем этим должна властвовать тупая умертвляющая воля Трех фирм, Тибериев и Калигул? Неужели мои парижане должны ходить с опущенными головами, со взглядом, устремленным в землю, покорные и жалкие в своем смиренном безумии.

Неужели разруха должна поглотить древнюю красоту Ситэ, а развалины возле Сены обрастут травой, и одичавшие кошки будут скитаться среди камней Нотр-Дама и Трокадеро? И чудесный разноцветный наш земной мир станет серым, а потом и вовсе исчезнет в холодном тумане времени?..

Я снова был французом. Я снова был человеком.

– Да, секл Имаян, - сказал я тихо.

– Повторите, Луи.

– Да, - сказал я громко.
– Я сделаю все, что могу.

Бан Имаян слегка наклонился и долго смотрел мне в глаза. Потом, все также не отрывая взгляда, протянул руку и нажал на один из клавишей "рояля".

Яркий голубой свет залил все вокруг. Зазвучала музыка - сначала какой-то тихий нежный звон, который пронзил тишину зала, потом серебряные трубы и голоса, идущие издалека, будто из самих глубин Вселенной. Это были чистые и сильные звуки, наполненные светом и миром - словно тысячи добрых веселых солнц взошли для того, чтобы согреть черное пространство, в котором несся наш дисколет, заставить звезды танцевать, а души - лететь, лететь свободными и бессмертными в бесконечном времени.

Второй раз я слышал, как превениане поют. Но сейчас их песня была гимном радости и торжества. Они все встали, подняли головы вверх, к светящейся Галактике, и их прекрасные глаза засияли. С лиц исчезла вечная печаль. Мне даже показалось, что они улыбаются...

Господиони действительно улыбались! Они улыбались так, как улыбаемся мы с вами, братья земляне, когда счастье переполняет наши сердца. Я смотрел на их чудесные лица, прямые, гордые божественные плечи, их поющие уста - и вдруг услышал, что пою вместе с ними. Их песня была мне близкой и знакомой, их радость была моей радостью.

Песня умолкла. По залу пронесся громкий счастливый смех. Ко мне тянулись руки, слышались крики:

– Он - наш! Он - один из нас!.. Идите сюда, Луи!..

Оказавшись в чьих-то объятиях, я к своему изумлению увидел, что первым меня обнял Ртэслри. Он посмотрел прямо мне в глаза и прошептал:

– Вы, дурак, Луи... И я- дурак... Старый, мудрый, неверящий дурак... Но это красиво, черт побери!

Ах, этот злой скептик, этот мрачный пророк! В сущности, он, своим отрицанием, своим вечным "мне все равно" заставил меня чувствовать, что мне не все равно, и принять решение... Но я его уже не слышал. Меня обнимали и я обнимал - Йер, Бен, моего сына, Лала Ки и Кил Нери, знакомых и незнакомых превениан - и это было прекраснейшим сном, который я когда-либо видел.

Но это был не сон. Я слышал голоса и смех, свободный, веселый смех и веселые крики, и на миг даже перенесся на парижские площади в день 14 июля. Воспоминания детских лет, еще до появления первого Нерона, овладели мною: танцующие толпы, развевающиеся знамена, звуки Марсельезы и Интернационала как зов к победе, как клятва верности неугасимому стремлению к свободе.. Очнувшись, я снова увидел себя стоящим на подиуме возле Бан Имаяна. В зале было тихо. Свет был приглушен, как всегда. И только улыбки превениан напоминали о том, что случилось.

Бан Имаян откинул назад свои буйные седые волосы и молодым жестом пожал мне руку.

– Мы благодарим вас, Луи.

Через несколько галактических минут мне предстояло ВОЗВРАЩЕНИЕ на Землю. Время проходило через меня и Йер Коли. Мы ощущали его тупой болью в сердцах. Мы не говорили об этой боли, пытались не думать о ней, но в объятиях наших чувствовалось отчаяние, в минуты спокойного общения - унылый дух смирения. Мы не стремились уже подолгу бывать вместе, как раньше, - это создавало нам иллюзию постоянства и вечности.

Йер выполняла свои обязанности врача и вместе с Бен Коли готовила меня ко второй земной жизни. Мне предстояло проделать десятки процедур для укрепления тела и памяти, для уменьшения чувствительности моей нервной системы и приобретения превенианского долголетия. Волосы мои опять сделались густыми и потемнели. Юношеская голубизна заиграла во взгляде. Только морщины на лбу и около губ, как следствие моих земных переживаний, остались неизгладимыми.

– Мы можем сделать их незаметными, - сказал Бен Коли.
– Но для этой цели нам надо стереть все твои воспоминания из земной жизни, а они тебе необходимы!.

Кил со слезами на глазах просил меня взять его с собой на Зем, лю, и я жалел, что мы не оставили его расти в эдьюкаторе, где дети быстро забывали своих родителей и относились ко всем превенианам и превенианкам, как к отцам и матерям. Кил страдал. Страдал и я.

Но я не хотел, чтобы он расстался со своей матерью, не хотел подвергать его возможным опасностям. Кроме того, как любой эгоист я надеялся, что он будет напоминать Иер обо мне.

Однажды вечером, когда Солнце было видно невооруженным глазом, Йер послала куда-то нашего сына, и мы остались одни. Йер заставила меня сесть около нее и поднесла мне на ладони два маленьких желтых шарика.

– Возьми- их и сохрани, - тихо сказала она.
– Я приготовила их с помощью нашего лучшего химика.

Я взял шарики. Они были легкими и твердыми.

– Один из них, если его проглотить, удлиняет жизнь; оба вместе - несут смерть. Быструю и легкою смерть.

Я удивленно посмотрел на Иер. Действительно, странный подарок из рук любимой женщины.

– Ты проглотишь оба только, если поймешь, что твоя миссия безнадежна, - добавила Йер, гладя мое лицо.
– Бессмысленная жизнь страшнее небытия, Луи...