Чтение онлайн

Тут они подошли к котлу с номером «пять» и рисунком тощей худой свиньи. Котел стыл без огня. Бочки со смолой были пусты.

Дров в поленнице тоже не было. На пустом ящике сидел старый черт в фартуке. Видимо, пенсионер на приработке. Рядом валялась кривая кочерга.

— Братцы, — заорал он, — я ж без зарплаты останусь! Где дрова, где смола, мать вашу…

— Но-но, — осадили его прибывшие. — Не возникай. Думаешь котел в аренду взял, так в первую очередь тебе? Жирно хочешь. Там вон акционерный котел в простое, и то молчат.

Доктор Белз между тем отступил на шаг и огляделся, ища пути к побегу. Однако его схватили за воротник, дали подзатыльник, да так, что он прикусил язык. Очки слетели и разбились. Белз не выдержал. Забыв свою цивилизованность, он размахнулся и врезал одному стражнику в правую челюсть. Черт ухнул и мешком свалился на пол. Кто-то свистнул. Белза схватили за руки и за ноги и он нос к носу увидел страшную рожу утопленника-вурдалака. Тот хищно щурился, как бы выбирая место куда вцепиться кривыми клыками. Сам весь мокрый, скользкий, дурно пахнущий, жуткий.

Доктор Белз дернулся. Отчаянный ужас охватил его. Вурдалак же дал команду перевести Белза в другой сектор. Его тут же подхватили и потащили назад мимо вестибюля. И вот другая адова котельная. Чистота, порядок. И пол кафелем выложен. И на зеркальных стенах — цветочки в кашпо. И котлы чищены до блеска. И мусор под ногами не путается. Материалов не видно. Они подаются к котлу по трубам. Возле котла — пульт управления с персональным компьютером. А на борту котла — робот с протянутой рукой вроде подъемного крана. Все автоматизировано до предела. А на кочегарах — чистенькие халатики оранжевого цвета. Не рабочие, а настоящие адские инженеры. Совсем другая цивилизация. Плановой системой здесь и не пахло. Котлы здесь работали без простоев, бесшумно, экологически чисто. Никто не шлындал из-за простоев.

Доктор Белз от волнения был бледнее мела, но дух в нем не был сломлен. Он вдруг вскричал:

— За что? Идиоты! Я — гость, посол! Личность неприкосновенная!

Вурдалак прошипел:

— Верительная грамота есть?

— Какие к черту грамоты! — возопил Белз.

— Стало быть, вы — непрошенный гость. Вас приглашали? Нет. Юридически вы не правы. Желаю удачи, — и вурдалак степенно удалился.

Кочегар-инженер заверил доктора:

— Да вы не беспокойтесь, сэр. Технология тщательно отработана. Никаких отходов. Сначала слезет кожа и волосяной покров. Затем растворятся мышцы и жилы. А уж после всего и косточки. А что поделаешь? Будь вы в облике чистой души, все было бы значительно проще. Разок бы простерилизовался бы и извлекли всю информацию. А уже очищенную душу улавливает насос и направляет туда, к вам, в подходящее тело. А с вами — канитель. Длительная обработка в котле и все такое… Так что в облике хомо-сапиенса ваша душа не возродится.

— Но я же не виноват! — оправдывался Белз.

— А кто? — возразил оппонент. — Мы что ли заставили вас образовать «Щель» к нам? Ни один человек не должен знать о нашем мире, а тем более о способе нашего существования. На моей памяти был такой случай. Некто Данте прошел все круги ада. Но ведь это когда было.

— Плевать мне на Данте! — в сердцах воскликнул Белз. — Выпустите меня обратно. В конце концов, я требую…

— Извините, сэр, вы, видимо, не врубились в суть дела. Так и быть, я посвящу вас. Видите ли, наш, как вы его называете, ад, тесно связан с вашим миром. Вы — носители информации. Что такое память? Это и есть информация, сиречь, душа. А мы, то есть, по вашему, черти так уж природой устроены, что питаемся именно вашей информацией, памятью, душой. Поэтому мы вынуждены ловить души, покидающие своих хозяев и делаем это в острейшей конкуренции с представителями шестого измерения — рая. Итак, информацию мы утилизуем, а оболочку души возвращаем обратно. И чем поганее человек был при жизни, тем, уверяю вас, вкуснее его душа, и в тем более мерзкое существо она перевоплотится по возвращении. Надеюсь, что моя речь была доходчивой?

Доктор Белз слушал эрудированного кочегара рассеянно, что и было замечено.

— Э, батенька мой, как вас скрутило, однако! Давайте торопиться. Желаю успеха, сэр. Прошу вас, вот сюда, на эту площадку. Да поторапливайтесь, что ли. У нас рыночная экономика, стопроцентная рентабельность. Частная собственность. Не компрометируйте наш коллектив. Я включаю…

Рождественский мороз алмазный. Воздух светился и блистал. Патриарх Гермоген, ожидая птиц, радовался красному дню.

Первыми явились голуби.

Гермоген, черпая из сумы полной горстью, метал просо на притоптанный снег.

— Птицу Господь зернышком согревает. Грейтесь, милые! От вашего тепла теплее небу.

Птицы летели из-под куполов Кремлевских храмов, из-под высоких Теремных крыш: воробьи, снегири, синички и уж только потом галки, вороны.

Краем глаза Гермоген увидел почтительно замершего инока — подошел как в шапке-невидимке.

— Слушаю тебя, Исавр.

— Владыко, бояре пожаловали.

Патриарха ожидал сам Федор Иванович Мстиславский — первый в Семибоярщине, кривой коршун Михаил Глебыч Салтыков, хромой Иван Никитич Романов да Федор Андронов, этот душой крив и хром.

— Святой владыко, дело к тебе не больно хитрое, — дружески сказал Салтыков. — Поставь подпись на грамотах. Одну посылаем Прокопию Ляпунову, чтоб унялся. Заскучал по Тушину, новый рокош заводит.

— Чего заводит? — Гермоген приставил ладонь к уху.

— Рокош.

— Прости, Михаил Глебович, я человек русский. Ты со мной по-русски говори.

— Смуту заводит, гиль, разбой… А другую грамоту мы написали его величеству королю Сигизмунду, чтоб скорей сына своего королевича Владислава присылал. Третья грамота к послам нашим, к Филарету, к Голицыну — путь без упрямства во всем положатся на милость короля.

Ряса на Гермогене была домашняя, лицом казался прост и ответил просто:

— Если королевич окрестится в греческую веру да если литовские люди выйдут из Москвы, я всем камилавкам и митрам накажу писать к королю, чтоб дал нам Владислава. Полагаться же на королевскую милость, да еще во всем — значит короля желать на царстве, не королевича. Не стану таких грамот подписывать. В чем Ляпуновато увещевать? Он хочет хорошего — избавить Москву от Литвы. Нынче все Русская земля плену Москвы печалуется. Даст Бог, скоро все будут здесь с мечом, рязанцы и казанцы.

— Не патриарх, а казак! Не о мире, не о покое печешься — крови жаждешь. Смотри, сам же кровью и умоешься. На твое место охотники найдутся.

— Охотника сыщите. Нашел же Отрепьев тайного латинянина Игнатия — не русского, правда! Да только я со своего места живым не уйду. Не оставлю моего стада, когда вокруг волки.

— Это мы что ли волки?! — Салтыков подскочил к патриарху, чуть не грудь в грудь. — Больно расхрабрился ты, Гермогенище. Забыл как Иова из патриархов незвергли? Ты еще возмечтаешь о покое Иова.

— Может, и возмечтаю. Но Бог с мной, ни веры ни Отечества не предам за атласную шубу.

— Старый хрыч! — Салтыков выхватил из-за пояса нож, замахнулся на патриарха.

Гермоген не отступил, не вздрогнул.

— На твой нож у меня крест святой, — сказал негромко, но так, словно в саван завернул. — Будь ты проклят, Михаил, от нашего смирения в сем веке и в веках!

У Салтыкова рука с ножом снова дернулась, но Андронов взял приятеля за плечи, потянул к дверям. Мстиславский с Романовым тоже поспешили с глаз долой, но грозный старец остановил их: