Чтение онлайн

— Вы люди вологодские?

— Вологодские.

— Важские?

— Важские.

— Так пусть ваше будет вашим.

И выдал грамоты на владение землей, деревнями, реками, озерами, лесами, лугами.

В двадцатых числах мая под Москвой объявился Ян Сапега. В росписи его войска значилось 4734 человека воинов, но обозных людей и всяческих слуг было еще тысяч восемь-девять.

Свой стан Сапега разместил на Поклонной горе и начал торги.

Ляпунов прислал к нему своего сына Владимира спросить, за кого ныне пан воевода.

— За истину, — был ответ.

Сапегина истина стоила дорого: желал быть гетманом Ополчения, а это означало, — выбить из Кремля одних поляков ради других поляков.

Ляпунов не поторопился сунуть голову в ярмо, но и Сапега, закинув удочку в реку, сеть ставил в озере. К нему на Поклонную гору тайно приезжал Гонсевский.

— Ясновельможный пан наместник, — сказал Сапега с наигранной прямотой солдата. — Мои рыцари так долго воюют, что забыли о цели войны. Они желают за свой кровавый труд не меди — медь на себе носить тяжело, — но золота. Заплатите нам, ваша милость, и употребляйте нас по своему усмотрению.

— Откуда взяться деньгам, когда мы окружены?

— Но окружены в русской сокровищнице! Пожалуйте нам пару мономаховых шапок. Каждый русский царь ковал золотой колпак по своей голове.

— Сокровища у бояр.

— Так возьмите!.. Я ведь могу, сговорясь в цене с Ляпуновым, ударить по тылам вашей милости.

— У нас нет тыла, пан Сапега, но у нас есть король. Нам обещана помощь.

— Его величество слово сдержит. Вот только как скоро… Две короны, две горсти серебра в руки — и мы в полном распоряжении вашей милости. Или в полном распоряжении господина Ляпунова.

Гонсевский недаром был послом, стерпел. Удивляя Сапегу, просил принять в свое войско большую часть кремлевского гарнизона.

— Голодные рты, — объяснил наместник Москвы. — Для обороны нам достаточно трех тысяч. Пройдите по хлебным уездам. Добытый вами хлеб спасет не только защитников Кремля, но великое будущее Речи Посполитой.

— Ваша милость верует в великое будущее?

— Наша Москва — наша Россия, — сказал Гонсевский. — Боюсь, королю достаточно Смоленска, но получив Смоленск, он один Смоленск и получит. Однако, если король слеп, зачем же нам завязывать себе глаза?

— Две Мономаховы шапки! — повторил свое условие Сапега.

— Придете в Кремль, там и возьмете, — Гонсевский устало закрыл глаза. — Я охотно уступлю вашей милости наместничество.

Соединясь с оголодавшим кремлевским воинством, Сапега сходу взял Братошино, ограбил, прошел мимо Троице-Сергиева монастыря, захватил Александровскую слободу, где некогда, схватясь со Скопиным-Шуйским, чуть не потерял все свое войско, передохнул и осадил Переславль-Залесский.

Как только Сапега отошел от Москвы, ополченцы напали на башню у Москвы-реки. Напали дружно, поляков выбили, пушки развернули, ударили по наступающим жолнерам, да порох скоро кончился.

— Мы теряем реку! — испугался Гонсевский.

В бой устремились не только поляки, но и холопы Салтыкова. Башню отбили.

Командиры явились к Гонсевскому с упреками:

— Зачем ваша милость отпустила войско?! Русские знают, что нас мало.

— Нас мало, но мы перестали голодать. Распустите слух, будто к нам идет литовский гетман Ходкевич с большим войском. Придумайте что-либо! Где ваша воинская хитрость? Напутайте! Москали трусы.

Пан Трусковский вместе с юными сыновьями оборонял башню у Никитских ворот. Младшему, Иосифу, тринадцати не исполнилось, старший, Адам, ждал четырнадцатилетия.

Пана Трусковского занесла в Москву крайняя нищета. Свой хутор, слуг и даже пани Трусковскую он проиграл в карты. Без крыши над головой, без клочка земли, без денег, он взял с собой единственное достояние свое — сыновей — и явился в Москву незадолго перед Вербным воскресеньем. Успел к бойне 19 марта. Резал и грабил усердно, разбогател. Ранцы его детей были набиты русским жемчугом, драгоценными камнями, а его собственный — золотом.

Из Кремля приказали: в полдень по звонку стрелять в москалей или даже в сторону москалей и сделать не менее десяти залпов.

— Можно стрелять куда угодно? В дома, в птиц? — спросил отца Иосиф.

— Выходит, что так, — ответил пан Трусковский, — но лучше все-таки в москалей.

— Отец! — позвал к бойнице Адам. — Три москаля. Стрелять?

— Упаси Боже! Приказано в полдень, по звонку.

— Но они уйдут.

— Солдат делает то, что приказано! Тебе, будущему маршалу, не стыдно ли задавать такие вопросы? — с нарочитой строгостью укорил Адама пан Трусковский.

— Ослушников под расстрел! — крикнул брату Иосиф.

Адам, пылая щеками, чтобы не видеть насмешливых взглядов жолнеров, лег грудью на бойницу, приложился к ружью.

— Адам! — закричал на неслуха пан Трусковский.

— Но я только целюсь! — ответил сын.

Москали стояли возле колодца, заглядывали в него, о чем-то спорили. Адам сначала выбрал старика. Мудрый враг опаснее десяти молодых, потом перевел ружье на человека в розовом кафтане. Этот наверняка дворянин, к тому же соглядатай. Не столько в колодец смотрит, сколько на башню, прикидывает, как безопасней подступиться к твердыне. Третий был совсем молодой, но огромный, кудрявый, настоящий русский мужик.

Адам прицелился богатырю в голову, но парень то наклонялся над срубом, то показывал в глубину улицы, то поворачивался к башне.

— Наши набили этот колодец бабами, — сказал кто-то из жолнеров.

— Но зачем он им? Колодец под обстрелом.

— Водные жилы соединяются. Отрава одного может испортить воду других колодцев.

Адам подумал:

«Надо бы так стрельнуть, чтобы русский упал в сруб».

Перевел ружье, целясь в грудь, в живот. Уж такой широкий этот русский, что только стрельни по нему — и не промахнешься. Адам насыпал на полку пороха и отвернулся от ружья.

— А когда дадут звонок? — спросил отца. — Сколько еще ждать?

— Сказано — в полдень, а когда быть полдню, то командиры решают, — ответил Адаму седоусый жолнер.

Мальчик снова приложился к ружью. Повел стволом на старца, на дворянина и остановился на богатыре. Русские, видимо, закончили осмотр колодца, собирались уходить.

Ружье выстрелило… само. Звоном забило уши, ударило… Бросило прочь от бойницы… Бледный от боли и страха, Адам сел на пол.

В башне замерли.

— Попал, — сказал седоусый жолнер. — Да еще как попал!