Чтение онлайн

– Вопрос, прямо на закваску...

– И Окасава не поможет. Я намекну. Только не говорите после, что и я – с умыслом намекаю и перевожу эту таинственность в еще большую степень таинственности и набиваю себе цену. Я – чистосердечен. И даже когда имею возможность и уверенность отстаивать свое место под вешалкой, все равно не думаю никогда ни о каких наградах. И откуда, здесь, казалось бы, могли взяться такие подозрения – спросите вы? Но если речь заходит о «короткости» и «продолжительности», о «ширине» и «длине», и возникают соответствующие тому дебаты, тогда следом обязательно возникнуть должны похожие величины: «больше», «меньше»; «замшевый», «не замшевый»; «страшно», «не страшно»; «теория», «практика» – не правда ли – и далее по касательной до самой сердцевины. «Но вы опять что-то не договариваете, любезнейший, в подробностях» – скажете вы. И ваши подозрения не лишены истины.

– Но, может быть, вы просто забыли сказать о чем-то, а не только – скрываете?

– Да – позабыл!

11

– А теперь сами попробуйте вспомнить, как еще недавно в каждую субботу принято было за обыкновение, «кричать на билетера, если мест нет». Кто попробует «теперь» на такую чушь осмелиться? Ведь, всегда свободные места на скамейках есть, и всегда можно найти множество остроумных причин, чтобы в очередной раз угодить в мыслях своих черти знают куда, а после стоять и только посматривать. Нет мест на трибуне только для того, кто снаружи ходит. Смотрят теперь Куськин и Федор Ихотон на вышеприподнимаемую ваксу, которую мимо проносят, и видят, что емкости, а, следовательно, самого содержимого «меньше», чем вчера проносили, и у них даже вопросов не возникает «куда», «почему» и «зачем». Этот «триглав» уже не актуален. Но ведь здесь, в соответствии простых чувственных возражений на ряду простых умственных способностей, сразу могут возникнуть подозрения на другое развитие событий – «а не намажут ли самого меня вместо нее?»Чутье такое. И не сказать, что самое бесполезное и противоречивое это чутье! Не исключено. Даже вполне можно сказать – обязательно намажут! Но, в конце концов, и эти вопросы как бы затушевываются иным соусом. Их просто – не возникает. Опять – почему?

– Вы сами не выводите ли витием вспять согласно уже «своих» чувственных возражений? Да им просто – плевать и все тут. Смотрят и – все. «Выше», «ниже», «глубже», «шире» – вопросы не входящие в их арсенал ответов. И думают ли они о чем-либо «таком» или не думают ведь – неизвестно. Очень может быть, что тут – много проще, чем вы выводите. Ведь главное для них, небось, ни «где прямая» и «где круг» и «какие» они имеют в себе основания перетекать из одного русла в другое – совсем не это волнует их. Для них, быть может, главное не в том, «по кругу ли им ходить или по прямой», а в том, чтобы Куськину и Ихотону ходить вместе. А куда – не важно. Может быть?

– Может, но навряд ли. У Куськана, безусловно, каким бы путь прямым ни был, все равно к ипподрому закругляется, и не потому, что Шестикоса чтит, а потому, что азартен – здесь и сомнений не вызывает. Но, как вы правильно заметили, здесь важно не то «кому, куда и зачем»» и «какой путь», а то, что может случиться «другая параллель», могут случиться изменения не «в общей форме происходящего», а изменение «самой формы». Сами видите сколько может разветвлений получиться, маленьких таких лазеек, склизких таких плавников и страшных выводов на основании неосведомленности «кому, куда и зачем». Но если бы теперь иначе было и изменилась бы «сама форма» – можно было и впрямь предположить тогда, что некто прошел в уборную и выкрикнул данную рекомендацию Мартрадору сдуру. Но ведь таких изменений не было – штиль. Следовательно, тогда и такое «сдуру» никак не могло случиться не только с Куськиным и Ихотоном, но и ни с кем другим не могло случиться! Куськина и Ихотона, как понимаете, я даю здесь, как пример. Потому, как если б могло с ними «такое» случиться, то можно сказать, что такое со всяким случиться может! А это – противоречиво по самому факту склеенности. «Время» может согнуть только Роту и то на очень малый момент, и оно хотя и бывает послушным, как ребенок, зато обратного действия не избежать, и никто не в состоянии предвидеть каким будет это действие. Известные нам законы, на самом деле, очень смешны. Мол, сила действия, равна силе противодействия. Почему – смешны? Потому, что, вон, давеча, ударил Жирондом Булдыжный Пипипа Севряжного ладошкой по шапке, а в ответ получил кувалдой по голове.

И здесь же стоит напомнить еще то обстоятельство, что, ведь, у Шестикоса это может только «так кажется», что бородка клином и ходит он постоянно в затрапезе, и делает только вид, что «много знает». Ничего «не кажется» – точно – «знает» И дальше вам будет более понятно, почему я даже убежден в этом. Я ведь именно потому и не говорю все сразу, и не для того, вовсе – не говорю, чтобы сказать по порядку, – а для того не говорю, чтобы все, что говорю, было сказано «не все сразу», «не коротко». Чтобы «не много» сказать, но и «не мало», да еще таким образом, чтобы сказанное оставалось у ключника лежать, а не у того, кто на диване сидит. И теперь пока рановато освещать берлогу фактами. Для начала надо просто вовремя спохватится за голову (а там – ведро) – понять, что «ведро» – тоже имеет себе альтернативу и т.д. Шестикос прав в своем правиле говорить последовательно и не забегать вперед. Это я все время забегаю. И вот получается иногда у меня так, что «только пятки начинают сверкать» и быстро смеркаться вдали, вместо того, чтобы послушать сначала оратора, узнать от него кое-что, а только затем попробовать остановиться и написать на него донос. А почему? А потому, что факты существуют только тогда, когда начинаешь понимать, что всюду существует и отсутствие фактов, и никто на клавиши спозаран зря не жмет.

– Не противоречу. Идем дальше. Ну, и кто все-таки выкрикнул реплику то?

– Никто.

Известно, если находят, к примеру, на дороге склеенную подошву – спрашивается – чья? Сделав фигурные завязки и взяв с собой Лифопа Камушкина, чтобы в случае чего у него спросить, идут к Роту, тот пристально смотрит, варит какую то смесь, и получается так, что дело «обходится». После чего никто не помнит, зачем пришел, и таким манером вопрос исчезает. Казематы в основном – для странников. Но вот кто – склейщик? – этот вопрос как бы затушевывается куском пейзажа на вертеле, и можно спокойно сидеть на скамейке, с удовольствием слушать, чего несет Шестикос, и обо всем позабыть. В целях сохранения самой памяти.

«Присутствие восторженных фей было?» – спросят Мимункуса Мимикрия». «Было» «Паотоцу Цуцинаки выходил из парадной в одном замшевом костюме?» «Выходил (только не признается)». Ну, и какая нам будет в том холщевая разница, что у тромбона заедает? Хвита Хавотская это будет Параллель или Дульский проем – не важно – данное положение утрируется всегда. Почему утрируется? Потому, что, видите ли, завтра наступит «завтра» и все опять изменится.

– И здесь с вами согласен. В этот раз мало нахожу причин возражать.

– И, независимо от того, что новые сапоги сложны и голенища заворачиваются с единственной целью ключ отыскать, всегда получается так, что ключ украли. Сразу – «где Шаровман?» Но Шаровман в море, море в скалах, скалы высокие, а уровень понимания всего этого – низкий. (Шаровман вообще ни в каких «параллелях» не разбирается – ему все равно – а между тем, в них участвует, и потому Роту приходится разбираться с самим Шаровманом – иначе нельзя). То есть, по общему испарению и если говорить внимательно – «жир» течет медленно, и только что «поразит» своей необъяснимостью вообще – «течь» – не больше. Потому воображение из вереска пупка поворочено назад от света и блестит второстепенностью – все как бы «ясно» теоретически без него. Отсюда, почтмейстер может никуда не убегать сразу, даже если чувствует, что в конверте нет никаких новостей – так – белиберда всякая; Горпортсир Ванглуг говорит тогда «ух ты» но без энтузиазма, и сразу настраивает увиденные за окном косогоры и бурьяны под свое меццо-сопрано. Никого ничем и давно уже нельзя удивить. Понимает ли кто-нибудь что-нибудь в своем понимании «понимать», становится не всегда важно, какими бы действия ни были. После чего, как известно, появляются на свет такие «широты», и такое налаживается производство, что ни петь, ни спать становится не важно, а только – смотреть и чувствовать. Какие могут быть тогда вообще вопросы? Короткость ли это или не короткость, путь это или не путь, жир это или не жир? Данные разбирательства получаются «для видимости», для того, чтобы ум был только визуально виден (мол, где то он есть – «ум»), и за этим положением тогда многое можно будет скрывать. Поскольку копировальная бумага и копировальный станок только тогда имеют смысл, когда «есть что» копировать.

И только уже затем произойти могут различные мнения и споры, и в них страшновато бывает «все сразу» отвинчивать и портить цельнометаллическое обыкновение лишним Холомбоком Тримомботом периодом мгновенности (период времени, когда крутишься на каруселях) и капризничать. Надо просто слушать. Слушать и – слушать. И такая серьезность в подходе к данным обстоятельствам обязательно подскажет когда-нибудь единственно правильное решение в выборе правильного высказывания на счет выбора мишени. А пока, что требует, для начала, более тщательного сбора информации. К тому же, сама карусель многое может подсказать, – но если вдруг понять «все сразу», можно «стать Роту». Ну и кому из администрации это понравится?

Потому, не было никаких реплик – никто не кричал. Пустые сплетни.

– Тогда выходит – сам Мартрадор, что ли, додумался?

– Да ничего из этого не выходит! Он просто подумал, что подковы новые, и стало, попросту, ему жаль их портить. Да и зачем ему лавровый венок – сами подумайте? Он овес любит. И Валисас, к тому же, не заругает. Вот и все – все выводы! А оказался в фаворе! «Так происходят из единиц – суммы».

12

– Если дословно приступить объяснять и пытаться копаться и разбираться «как стоять и где лежать», чтобы понимать и приводить все в сиюминутный порядок (а не ходить по тараканьи, и вычищать только котлы), то сначала надо выспаться. Не так ли? И тогда не станут вдруг образовываться по дороге садовые ножницы – из лавки Мерлуньи, – и не надо будет ничему находить объяснений с полным мешком фактов. И ножницами этими никто не станет тогда ни обрезать ягод с куста события ни тумана над ними, и не получится тогда так, когда обрезают почти все, кроме тумана.

И вот тогда, еще перед ипподромом, – так и случилось. Сидел да сидел Шестикос Валундр дома, набегавшись; спорил он спорил с Лифопом Камушкиным о настоящей насущности положения; переубеждали они переубеждали друг друга в своих точках зрения на происходящее – но когда стало ясно, что «не договорятся», решили немного отвлечься.

– Опять, небось, в «треху» сыграли?

– Почти. Спросили себя: «Кто кладет сыр в мышеловку?» – и нашли этот вопрос весьма занимательным. Но сразу для себя уточнили, что вопрос этот задан немножко не правильно – «какая разница – кто?» Тогда решили разобрать эту комбинацию иначе. Условились так: для Лифопа Камушкина, допустим, «сыр» будет – простейшее положение логического силлогизма – «если – следовательно» или «предположим – приехали»; «мышеловкой», допустим, – закономерности; «мышью», предположим, некто тот, кто Манчику Сипкину хотя бы приблизительно симметричен. Ну, а для Шестикоса Валундра придумали другую схему: «сыр» – простейшие парадоксы; «мышеловка» – случайности; «мышь» – кто-нибудь хотя бы приблизительно равный Манитору Сипкину с его Балбудой. И что бы вы думали? Если постоянно менять местами исходные данные в обеих плоскостях и подобно Роту мешать внутри ложкой «туда-сюда», могут очень замысловатые вещи получиться. Но не буду об этом долго. Приведу лишь один факт. Если, к примеру, взять и поменять Манчика Сипкина и Манитора Сипкина местами, а все остальное оставить в этих схемах без изменений, получится так, что оба окажутся в безвыходном положении наблюдателя, поскольку не поймут ни положения, в котором оказались, ни смысла в этом, ни тем более того, кто им такое положение подсунул. Здесь ведь важно не то, что существуют некие «силлогизмы» и «парадоксы», и не то, что существуют некие «доказательства» и «промежуточные истины», а то, что существуют некие Маниторы Сипкины и Манчики Сипкины. Вот в чем дело! И получается очень интересно. Ввиду самого их существования. И потому, в силу таких перестановок, вопрос касаемо стрелочника, и касаемо машиниста, отпадает сам собой, а кто начальник вокзала – тем более. Не правда ли – очень подходящая почва для манипуляций – если менять? Но, на мой взгляд, еще интересней выглядят здесь не сами они, Сипкины, а те самые «случайности» и «закономерности», которые так же не смогут правильно для себя выяснить, что с такими мышами делать?