Чтение онлайн

– Это не тот ли поворот, который ведет на улицу, где ничего не видно не только днем, но и вообще никогда ничего не видно?

– Да, тот самый – на Зазбаржу. У нас, ведь, много таких улиц числится, где не только их самих не видно, но и того, кто идет по ним – тоже. И вы устраивайтесь сейчас удобно, не скачите на стуле, сидите прямо – я сейчас такое расскажу, что встать будет негде, и ни в какое «решето» не вмещалось никогда.

И, вот, представьте, – в этот раз, в настоящий четверг, то есть, так и случилось. Время раннее, наносное, и, вот, идет Валисас Валундрик по Замащеной. Выглядит он арнаутом – красивая куртка, пьян, – чего-то думает себе мимоходом, но никто его мыслей не знает. С Первого Ремонтного переулка смотреть – желтый замшевый воротник запачкан у него мелом; идет, не оборачиваясь по сторонам; шаг спокойный; сено на голове, конь в поводу. Мимо – забор, посередине – шелуха всякая, разночинный запах, а впереди Музимчайский Трамвай – трамвайная линия поперек рельсов идущая параллельно Музимчайской площади и пропадающая внутри. Начерченная вчера, только очень просто, усиливается на повороте шлагбаумом и заканчивается легкой дымкой навесу (улица с дымкой, что баба с придурью), а на деревьях трепыхается прошлогодняя листва на ветру. И тогда, как будто невзначай, поднимается по улице густой клуб пыли. Но, Валисас, не смотря на это, продолжает по ней идти, но видно больше не «его с конем», «а ружье с ведром» – как смеется обычно Музумрик Осикин – известный комический парадокс – из приезжих.

– Это не тот ли Музумрик Осикин у которого постоянно подошва отклеивается, а он только и делает, что смеется, глядя на нее?

– Да, тот самый. Как знаете, подозрения наши в прошлом разговоре на счет незнакомцев вполне оправдались. Много сошло тогда их с поезда и разбрелось по углам...

– И не говорите – просто жуть. Такого насмотришься, что хочется дома сидеть и на улицу не выходить .

– И здесь, прежде чем говорить дальше, нам надо осветить событие более подробно, чтобы было ясно и стало понятно – «какой такой Валисас идет по Замащенной», какая такая «Замащенная», и почему, когда Валисас идет по ней, у него «сено на голове, конь в поводу»? Такие вопросы не маловажны.

– Еще бы.

– И, здесь, как скоро увидим, дело, безусловно, в самом Вадисасе, то есть, – в нем самом. Потому, как, похоже, нет у него настоящих предпочтений в выборе направления, и что на голове у него, то и рядом, и ни на что больше он не хочет смотреть, как вперед, и ни на что больше не похоже у него это «на голове», как на «площадь». Очень похоже. То же самое, закричал в этот раз и Попорон Попагор, увидав Валисаса идущим к Музимчайской площади. Он шел тогда, как раз, оттудова, и, по-видимому, нашел очевидное сходство. «Площадь и есть!» – закричал он, удивившись. Или, если смотреть пристально, то ведь так и получится – «площадь» (от связей «чур великолепный»» и «новизна утомительная»); на «площади» этой – стог сена (намек на канотье); далее, вокруг тульи, широкая канва из бисера, – а тут еще конь в поводу и солнечно. «На голове все, что хочешь можно носить».

– Как говорит Роту – «можно все, что хочешь носить, но не всегда нужно, не всюду практично, а в иных случаях – противопоказано». Это мы знаем. А Папарон Попагор всегда что-нибудь закричит. То «ура» закричит, то «караул», и часто без повода.

– Вы правы. Но здесь повод был. «Эта» в меньший размер «площадь» и, как будто, вокруг горят фонари. Если издали смотреть – бенд без столбов. Бесподобно похож и стог сена, а сверху аист. Следом идет конь, – на коне попона, на Валисасе нет. Конь, хоть и фыркает и жует сено с головы Валисаса, сам Валисас тому не перечит, – по-прежнему идет по Замащеной, по Обхоженной, по улице Широких полей, и хотел бы проделывать «это» – с одной стороны, а она с другой, – да теперь нельзя. Следом вылезают из-за углов другие улицы; Крузогод Амитеич тоже вылезает в широких парусиновых брюках – вокруг тишина, «щур» на балконе с «щурихой», Мизинтроп идет по 2-ой Фарваторной – витрины блестят, блестины ветрят (а, бывало, в связи с этой парусиной, спит в чем попало). И видно это действие по улице чрезвычайно долго, после чего и начинают происходить преломления в воздухе.

– И вечно чем-нибудь Кузгород недоволен. Как только случается что-нибудь не ординарное, из ряда вон выходящее, он тут как тут, прямо, будто, безусловно, сам хочет поучаствовать. Не так ли?

– И, – то! Главное, здесь, чтобы связей в голове не придавливало слишком сильно такой «площадью», и оставались пустоты для них (и чтобы сами здания, увидав такую «площадь», тоже не надумали на голове разместиться). И, если точно сказать, без разных смешков и криков, то, как верно заметил Шестикос Валундр о таком появлении: «Доселе не было, а теперь есть». И реплика эта, как поймете после, так же к незнакомцам относилась, и ко всем тем странностям и новшествам, которые они с собой привозят. Кстати, о незнакомцах...

– Он ко мне в прошлый четверг приходил. Тоже высказался. Говорит: «Ничего такого не было бы плохого, если взять Кузгорода и выкинуть». А Валисас конечно – выдал номер – растревожил спокойствие. Я слышал. Но меня долго не было в городе, и подробностей не знаю.

– Подробности будут. А в общей картине происходящего, если в профиль смотреть, – вид не очень, признаться. Вид сверху, если смотреть (как говорил Щикин), – помягче выходит. А если вместе – хочется набить коробку ватой и удалится.

И для того, чтобы впоследствии понять подробности этого происшествия, а там, вероятнее всего, провести параллель, нам следует, преждевременно, позаботится о том, чтобы и подробности самих подробностей тоже никуда не сгинули. Но для начала, так сказать, для предисловия, нам необходимо разъяснить теперь кое-что не только в них самих, но и в общем контексте происходящего, чтобы появилась возможность подробности с общим совокупить. А то нельзя будет ничего закончить самостоятельно, многие вещи невзначай разбредутся, следовательно, появится сомнение – стоило ли начинать? А коль мы уже начали и пошли вперед, то будем определять это не только мимоходом и по касательной, а в самой сердцевине.

– Разумеется. И так лучше будет. Разберем это происшествие во всех тонкостях и во всех швах. Продолжайте. Продолжайте тем же Макаром гнуть свою линию, как начали. Я в детстве тоже, бывало, брал в руки какую-нибудь линию и гнул Макара. Вроде прочно, не ломается, а нацелишься его серьезно гнуть – ускользнет до набережной. Тут же подойдет сбоку Амитеич с собакой, за ним Франц Гюргер тоже обязательно подойдет, затем кто-нибудь еще. И вот нацелишься вместе ее собаку гнуть, а управиться все равно нельзя. Не соединяются «подробности» с «общим».

Итак...

1

– Итак, как известно, во второй день Холомрока Ботомбота или в чешуйчатый перевертыш тумбы времени, как составляющей первой стадии Сатунчаковского провала – а сам Сатунчаковский провал (правильно – Черзменский) – первый акт начальной доли Хвита Хавота, – дни идут зараз. Или, как говорит Машмотита, – дни «не идут, а собираются… хи…хи…» Если без «хи…хи.», но тоже просто – горы стоят острием вниз, а в небе дырка. Стало быть, можно вполне убедиться, прочищая этот вопрос, что когда Валисас Валундрик идет в это время или кто-то еще идет, то в самой ипостаси шаблона общей мысли и если без губной помады и прочих аминокислот, то Валисас – проекция, Замащенная – узел проекции, путь – тезис, конь – антитезис. Так? И сомнений не вызывает. Или, говоря формально, чтобы после не приставали и не требовали разъяснений, – «вечнозеленый утес» или «один пирог» или «не поезд». И хотя Машмотита употребляет разные смешные фразы, вроде «как червячок на веревочке» или «как тучка умножилась» или другие словечки, Шестикос Валунд сразу резонно кричит: «Червяка не за что вешать, дура!» И он прав. Так и здесь. Если долго смотреть на то, как Валисас идет по Замащенной и ведет за собой коня, можно так же закричать: «Не куда!»

– Согласен с вами. Всяческие «хи, хи», да неточности всякие, ни к чему хорошему не приведут.

– Совершенно верно. А, что касаемо самой поездной сути Сатунчаковской Пустоши (о ней ниже), то Сатунчаковская Пустошь уже сама по себе исключает такое появление Валисаса даже в подростковом возрасте, не то, чтобы теперь. А здесь, вдруг, во всесторонней самоизоляции появлений и под спудом прошлых воспоминаний о запрещенности появляться «где попало и в чем попало», случился сбой и Валисас – появился. И вот именно тогда, когда случился сбой, начался тогда и гуд, какой еще не слыхивали, и не от поезда он начался, и, безусловно, не случайно – ведь «что не едет, то не едет», – а начался этот гуд от неизвестного. Ну, а за гудом, как известно, случается зуд, за зудом в мозжечке блеск, блеск и в пойме. «Началось!» – сказал тогда Периптик-летописец, записывая это происшествие.

Итак, для того, чтобы уяснить для себя самые важные, основополагающие моменты общности данного положения, давайте теперь подведем небольшую, но жирную черту под вышесказанным, чтобы обозначить данный инцидент в его начале, и посмотреть, что имеем?

– Что?

– А имеем мы следующее.

В день Холомбока Боломбота на Замащеной улице появился Валисас, и вид у него невозможный. К тому же – пьян. Одно уже это – фраппирует. Шляпа на нем тоже аргумент сильный, и похожа она на площадь; на площади – стог сена, на сене – аист, а сзади конь. И, если перевести увиденное в звуковой формат, то получится: «шамк, шамк» по тротуару, «иго-го» – конь, и цоканье копыт. Тогда Мизинтроп сразу поворачивает за угол, чтобы не стать участником, «щур» берет «щуриху» за постромки, Пепитрик-летописец останавливается на полуслове, потому, что после «такого» увиденного, не только штаны перепутать можно, но и запад от востока не отличишь. И, каламбур этот, надо сказать, довольно скоро распространился повсюду и закончился не скоро – «критический минус» – пояснил билетер. Связей тогда тоже практически никаких не бывает. И только тогда, обязательно и безусловно, действие «шел», как общая проволочка прикосновений к правильности настоящего момента, начинает вычищать себя еще больше, и тогда Мазундор Постомон оказывается выше ростом, чем вчера был, зовется тогда Вогроном Поримским, а никаким не Постомоном, и другого пола. Заметьте эту особенность. Другого «паркета». Очень много тогда из привычных положений в корне переменивается – розы начинают бледнеть и куксится, и трамваи едут без направлений. Мало того, каждый сколько-нибудь приличный вид или заоконный пейзаж имеют основания двоится и растекаться в подворотни, и поделать с этим ничего нельзя. И можно, безусловно, спросить несведущему – «какое нам будет от этого «началось» особенное неудобство, если всегда получается так, что какие не примеривай застежки, и какие не нахлобучивай фижмы, все равно лужи такие, что сам момент происшествия суше не станет?» Но на самом деле неудобства есть. Все вокруг перепутывается, и никого не сыщешь! Аманка Варда, и та даже, хотя говорит не часто и не всегда говорит то, что слышат, и та, в основном, говорит не «шел», а «пчел», и не «идет», а «преисполнен надежды». «Пчел» – увеличительное иносказательное в удивительном наклонении действия «шел» с головой вперед, ходьба – ходьбой, противоположенность – противоположенностью. А, что касаемо всего остального, то все остальное лишь от ходьбы насущной, – без причины, куда занесет, без трапов, мостов, подиумов, и, если простым шагом, то не остановится. Но, даже в сложном переборе с рыбьем хвостом внизу, тоже не далеко уплыть можно! Роту только обещает разобраться в хитросплетениях, только намеревается разъяснить подоплеку связей – да махнет, бывало, рукой – «сделать глубину помельче, чтобы и плыть и ходить одновременно можно было и ничего не потерять – очень сложно» – говорит он шутя. И только «посторонним» такие неудобства просты и не обязательно интересуют. А тут – надо. Да и возраст Аманки Варты детский, а зуд ошибочный – глупа еще. И, вот именно отсюда, таким манером, и определяется в первую долю Хвита Хавота паническое постоянство. И, вот тут, как раз Кузгород Амитеич появляется.