Чтение онлайн

— Есть немножко, — призналась Галя. Она была возбуждена, щеки ее так и пылали. Ей еще не приходилось лежать на операционном столе.

— Как это они будут брать кожу? — допытывался Шурка. — Сдирать ее, что ли, станут?

— Сестра говорила, что есть какой-то аппаратик, который срезает кожу. Как же его… Дер-мо-том, кажется, так она его называла. Чик! — и срежет целую ленту кожи вот отсюда, — Галя похлопала себя выше колена.

— Так ведь это настоящее шкуродерство! Это же больно! — возмутился Шурка.

— Под наркозом будут делать. Усыпят нас, как миленьких.

— Ого, едрит твою под корень! — воскликнул Шурка.

Галя думала успокоить его, а на самом деле еще больше перепугала. Шурка с тоской обреченного поглядел на окна, на двери: удрать бы!

Зашли в палату к Стеблю. Он лежал бледный, худой, пахнущий одеколоном, — его только что побрили.

— Здорово, ребята, — довольно бодро проговорил он. — Наделал я вам хлопот.

— Ничего, мы переморщим это дело, — засмеялась Галя. — Как настроение?

— Сейчас я, ребята, кум королю, — улыбнулся Стебель. — Дело на поправку пошло. Соскучился я по вас, черти. О деревне, о полях, о тракторе соскучился. Хоть бы к сенокосу выбраться из этих хоромов. Как мама? — спросил он Шурку.

— Ездила к тебе несколько раз, да не пустили ее. Скучает она по тебе.

Стебель смотрел, смотрел на Шурку с Галей и вдруг засмеялся и выговорил:

— Эх вы, ребята, ребята! — помолчал и добавил: — Если вам больно будет — не ругайте меня.

— Не будем, — улыбнулась Галя.

— Тебя нужно бить, а не ругать, — заговорил Шурка. — Вон какую кашу заварил! Когда мы ее только расхлебаем.

— Сдаюсь, сдаюсь! — Стебель поднял руки. — Встану, Шурка, на ноги и бегом побегу за бутылкой для тебя.

В палате с Галей лежала Шуркина тетка, тетя Поля — ей вырезали аппендицит — и бабушка Анисья, у нее что-то случилось с ногой.

Высокая, тощая тетя Поля славилась в селе своим ненасытным любопытством. Все-то ей нужно было знать, и она, пожалуй, все и знала. И вот что удивило Галю — тетя Поля не была сплетницей, она все выведывала не для передачи кому-то, а просто так — из интереса, для себя.

Стоит зайти к ней домой, как она сразу же весело засуетится, начнет угощать чаем и, конечно, выспрашивать обо всем — и как сев прошел, и какие виды на урожай, и сошелся ли зоотехник с женой, и сколько поросят кормит Маша, кто с кем поссорился, какие свадьбы намечаются. А потом начнет о себе рассказывать. И даже о неприятном рассказывает как-то весело:

— Мужик у меня хлещет в три горла, чтоб ему захлебнуться. Ну, и дебоширничает! У меня что ни день, то художественная самодеятельность: кружки да тарелки так и летают по избе. — И она смеется, не падает духом. — Реви да живи! — восклицает она.

А бабушку Анисью Галя еще плохо знала.

— Ты, девка, почему кожу-то свою даешь? — спросила эта самая бабка.

— Как почему?

— Сродственник он тебе, что ли, этот парень, или суженый?

Галя засмеялась:

— Да нет, бабушка! Просто мы вместе работаем.

— Ну так мало ли что вместе работаете, — возразила бабушка Анисья. — Ты со многими работаешь, не будешь же для каждого сдирать свою шкуру.

— Человек попал в беду, бабушка, как же не помочь!

— Ладно тебе байки-то рассказывать: не может такого быть, чтобы из-за всякого встречного-поперечного такую страсть перетерпеть. Ты же ведь живая, а тут ножами начнут резать. Милуешься ты с ним, это уж как пить дать, — убежденно заявила старуха. — Или ты блаженная. Раньше таких блаженными называли.

— А что это значит — блаженная? — с просила Галя.

Изможденная тетя Поля слабо засмеялась и тут же сморщилась от боли.

— Ну, вроде как полудурочка, которую может каждый обмануть. А она рот разинет и всему верит, и с себя последнее отдает. Безответная простота, ее обманывает всякий, кому не лень. Они, блаженные-то, очень добрые, бесхитростные, богу угодные. И все им хорошо. И хитрые на них верхом ездят, пользуются их простотой!

— Да какая я блаженная! — Галя засмеялась. — А вот что мне все хорошо — это верно. А чего же плохого-то, бабушка? Я молодая, ничего у меня не болит, я работаю, поеду учиться… Кругом лес да поля. А чего мне еще надо? Вот всем бы только хорошо было. Не ссорились бы, помогали друг другу.

— Это уж так, так, голубушка моя, — согласилась старуха. — Раньше-то каждый на особицу жил. Ну, да ведь своя рубашка к телу ближе. У каждого своя нужда была. А вот как полегчало, нужду-то помаленьку избыли, так и потянулись друг к другу.

— Ой ли! Скорее уж горе соединяет людей, — тихим голосом заметила тетя Поля. — В войну-то — помнишь? — все как сблизились. И радовались вместе, и плакали вместе. А теперь, Анисья Федоровна, не то, не то; что-то я не вижу, чтобы очень тянулись друг к другу. Разбогатели!

— А мне так кажется, что это только мы, старики, болтаемся у всех в ногах — мешаем, — возразила старуха. — Вот я отжила уже свое. Ну и зачем я? Кому нужна?

— А так не должно быть, бабушка! — заспорила Галя.

— Блаженная ты, блаженная!

— В Америке, бабушка, был такой Джек Лондон. Он книги писал. Так вот он рассказал об индейцах, которые жили далеко на севере. Зимы там длиннющие, пострашнее наших. Звери и те не могли вытерпеть лютой стужи да бескормицы и куда-то исчезли. А охотникам-индейцам и совсем жилось тяжело и голодно. Им жилось так тяжело и голодно, что они даже избавлялись от стариков, которые не могли добывать себе еду. Разожгут им костер где-нибудь в дремучем лесу, среди сугробов, натаскают груду сучьев, оставят маленько еды и уйдут. И старики погибали от голода и от страшных морозов. А то и волки их сжирали… Но ведь это были, бабушка, почти первобытные племена. Борьба за жизнь делала их такими жестокими.

— Э, милая! — прервала ее тетя Поля. — У нас, конечно, нет такого дикого обычая, но… Вот возьми бабушку Анисью. Она семерых поставила на ноги. И где они? Все разлетелись кто куда. И ты думаешь, они пишут ей, приезжают к ней, зовут к себе жить? Как бы не так! Только изредка кто-нибудь десятку-другую сунет ей через почту, откупится от угрызений совести, — вот и все… Анисья Федоровна, — обратилась тетя Поля к бабке, — когда последний раз приезжал к тебе кто-нибудь из детей?