Чтение онлайн

Над столиками ураганом пронесся припев, подхваченный хором, гитарами и бубнами. Когда последние звуки оборвались, король притопнул ногой, отбросил назад упавшие на лоб пряди и заиграл плясовую. Это был сигнал цыганкам, как догадался Бурлаков. Они, приплясывая, пошли к сцене. Программа потянулась своим чередом.

Дальше все поломалось. Человек в атласной рубахе вскоре пил вместе с посетителями, рвал зубами баранину, тыкал вилкой в салаты и вскоре опьянел. Цыганки будто забыли про него. Одна, жирная, выискивала податливых на лесть посетителей и натравливала на них величальниц, которые подходили с блюдом и вином.

— «Выпьем мы за Жору, Жору молодого...»

Квасов весь светился от удовольствия, целовался с цыганками, не жалел денег.

— Ребята, жмыхи вы, ведь это жизнь!.. Они живут рядом с нами. Девчата, вы тоже в Петровском?

— Тоже, тоже!.. — И снова вопили: — «Свет еще не видел красивого такого!..»

Бурлаков сказал Фомину:

— Я не знаю, но мне кажется, что Жору надо выручать...

— Надо. Согласен. Как?

— Очень просто. — Бурлаков встал и оттеснил цыганок и еще каких-то попрошаек. — Идите отсюда, а то толкну...

— Ты не имеешь права. — Квасов полез с кулаками. — Они приятели мои, а ты кто?

— Завтра разберемся. — Бурлаков усадил Квасова на стул. — Вытри-ка губы, пиджак поправь. Кешка, ты чего же сидишь, ногу за ногу заложил? Тебя это не касается? Требуй счет, и по домам.

— У меня деньги есть, — бормотал Квасов. — Гляди, сколько! Если не хватит, в долг поверят. Шрайбер мне верит, Майер верит, а ты...

Кешка Мозговой процедил сквозь зубы:

— Я принимаю компанию, но в долю не вхожу... Возьми у него деньги, расплатись.

— Хорошо. — Николай сдержался, подозвал официанта, издали наблюдавшего эту сцену с профессионально наигранным равнодушием. — Немедленно подсчитайте.

— Готово.

— Подай сюда счет, — сказал Фомин и, просмотрев его, поднял на официанта помутневшие злые глаза. — Фазанов мы не ели, коньяк не пили. Если другой раз замечу приписки, друг лазоревый, на бугор потащу. Понял, на какой?..

Расплатились и вышли. Кешка разыскал такси, помог усадить Квасова и попрощался. Возле Белорусского вокзала сошел Фомин.

— Значит, договорились: ты доставишь Жору, — сказал он. — И завтра приходи в цех. Я в курсе, Жора доложил...

Николай остался вдвоем со своим окончательно разомлевшим другом.

— Обожаю мощно погулять. — Курчавая голова Жоры моталась по спинке сиденья.

— Липовый ты гуляка. Шумишь больше.

— Молчи, Фомин.

— Фомина нет. С тобой Колька.

— Врешь. Мозговой?..

— Может, сообразим, натрем снегом уши? — предложил шофер, сбавляя скорость.

— Помогает, что ли?

— Помогает. Милицейский прием...

— Еще простудим. Вы нас извините, папаша.

Шофер неодобрительно хмыкнул и начал рассказывать о себе.

Старый солдат, на фронте водил броневик, имеет большую семью, плохую комнатенку на окраине.

— Перебиваемся с хлеба на квас, — закончил он. — Не могу понять, откуда у людей деньги на такие гулянки? Воруют, что ли?

— Рабочий он, — сказал Николай.

— Рабочий? Тем хуже...

— Почему хуже?

— Купец гулял — понятно. Тому деньги разбоем давались, он пота не проливал. А тут? Рабочий разве дурак?..

И прекратил разговор.

Они ехали по Ленинградскому шоссе. Машину бросало на скользком, наезженном снегу, как на камнях. Деревья бульвара, отряхнувшиеся от снега, подняли вверх проволочные черные ветви. Изредка появлялись слепые огоньки фаэтонов, реже — машин. На тихом ходу обошли длинный обоз. Тяжелые першероны с гривами чуть ли не до земли тащили громоздкие грузы. Натруженно скрипели резиновые ободья колес. На задней повозке стоял красный фонарь.

Все же для Бурлакова единственный во всем городе верный человек — Квасов. На Кешку надеяться нельзя, пальцем не пошевельнет для другого. Кешка, не оставляя никаких лазеек, заявил: «Советы даю, денег — никогда».

Сегодняшнее посещение «Веревочки» было задумано из дружеских чувств. Надо было свести с мастером, заручиться его поддержкой. А то могут послать на тачку или грузчиком, попробуй прорвись тогда к станку. Раздражение против Жоры сменилось теплым чувством.

— Слышал, славили меня?.. — бормотал Квасов.

— Слышал. «Выпьем мы за Жору, Жору дорогого...»

— А как дальше?

— «Свет еще не видел пьяницу такого».

— Не так. — Жора попытался укусить Николая за палец. — Цыгане меня понимают...

От машины до крыльца Квасова пришлось тащить чуть ли не на спине. Он упирался, вырывался из рук. Двери открыл Саул, поджидавший их возвращения.

— Знакомиться будем после, — сказал он. — Держите его за руки. Вот так... Потащили... Рот прикройте шапкой... Детей напугаем. Нет, нет, взваливайте его на меня. Я хоть невзрачный с виду, а спина у меня крепкая.

На тумбочке лежали раскрытые книги, горел ночник. Лицом к стене на койке спал третий жилец — слесарь-сборщик Кучеренко. Его рыжая голова была похожа на малярную кисть в охре. Возле батареи просыхала его спецовка.

Саул умело, будто не впервой, раздел пьяного Жору, собрал и сложил стопкой книги и тетрадки на тумбочке. Присел на кровать, провалившись на ослабевших пружинах, пристально вгляделся в сконфуженного Бурлакова.

«Ишь ты, прицепился, — настороженно подумал Бурлаков. — Принимает меня за нового прихлебателя Жоры».

Тело, согревшись в тепле, слабело, мысли путались, в ушах еще звенели бубны. С трудом он боролся с усталостью, чтобы не осрамиться перед Саулом.

Внешность Саула не производила особого впечатления. Разве можно сравнить с Жорой этого узкогрудого, большеносого молодого человека с некрасивыми ушами и тонкой шеей! Крупные кисти рук странно не сочетались с хрупкими запястьями. Зато глаза — не уйти от них, не спрятаться. Стыдно от их взгляда и знобко. А вот располагают к себе эти глаза, вызывают на откровенность.

— Вам нелегко будет на первых порах. Ничего... Привыкните... Все мы так начинали.

У Саула низкий, сильный голос. И, если так можно сказать, добрый, участливый. Казалось, в этой маленькой грудной клетке прячется удивительная музыкальная машинка. Постепенно до Бурлакова дошел смысл сказанных Саулом слов. Этот человек хорошо разбирался в людях. А почему это он остерегает от дурных влияний?

Надо самому подумать, разобраться. Говорит Саул в необидном тоне и будто не Бурлакову в глаза, а кому-то другому, кого в комнате нет.