Чтение онлайн

– Молчишь и молчишь. Весь какой-то как в панцире, - ее кулачок колотнул меня по ребрам.
– У тебя даже кожа какая-то каменная.

Я укусил язык и тем самым спровоцировал его на некоторую разговорчивость.

– Может быть, наоборот? В том смысле, что, может быть, я мягкий, как земля, которую все топчут? Знаешь, есть такие грунтовые дороги - в жару они крепче бетона, а пройдет дождь, и ничего от их крепости не остается. Одна грязь и слякоть.

– Значит, мне нужно над тобой поплакать?

– Лучше улыбнись. Слезы никому не идут.

– Тогда почему не улыбаешься ты?
– ее лицо склонилось надо мной, как большая теплая луна.
– У тебя такие грустные глаза.

– Это не грусть, это страх, - честно ответил я.

– Ты боишься меня?

– Я боюсь всех.

– Всех-всех?
– она удивилась.

– Всего-всего и всех-всех.

– Вон оно что... А я думала, ты за Пронина переживаешь.

Внезапная догадка обожгла мой мозг, и спать сразу расхотелось.

– Да нет же...
– я рывком сел, чуть отодвинув ее в сторону, и потянул со стула одежду.
– Спи, золотце. Попроведаю на кухне Толика.

– Так я и знала, - глаза у нее опустели.
– Ты думаешь, он меня любит?

– Я ничего не думаю.

– Тогда почему ты одеваешься?

– Схожу покурить. Или ты против?

Она не ответила. Безжизненной материей рука ее соскользнула с моего плеча. Быстренько одевшись, я двинулся на кухню. В спину мне долетело:

– Иди, иди! Спроси, зачем он водит ко мне своих друзей.

– Спи, золотце, спи, - я заставил себя не оборачиваться.

Хотелось надеяться, что Толечка спит, но он не спал. Он сидел в крохотном закутке за холодильником и в одиночестве пил. Бутылка "Столичной", видимо, выуженная из того же холодильного агрегата, была наполовину пуста.

– Брось, - я взялся за бутылочное горлышко, но Толечка перехватил руку. На меня он не смотрел.

– Тогда давай вместе - на двоих, идет?
– я огляделся в поисках посуды и взял с полочки пару эмалированных кружек с затейливыми ягодками на боках. Наблюдая, как я разливаю по кружкам прозрачную, такую безобидную на вид водку, Толечка всхлипнул.

– Чего ты?
– я ткнул его кулаком в плечо.

Он всхлипнул еще раз.

– Разве я виноват? Ты мне скажи, виноват?

– Нет, - я придвинул к нему одну из кружек.
– Никто не виноват. И никогда. Как говорится, обстоятельства...

– То-то и оно...

Мы чокнулись кружками и, шевеля кадыками, кое-как управились с горькими порциями.

– Всего и делов, - я поднялся.
– А теперь расходимся. Я домой, ты к ней.

Он испуганно замотал головой.

– Я не могу! Ты что? Нет!..

– Дурак!..
– я попытался прищелкнуть невидимым кнутом перед опьяневшим верблюжьим караваном мыслей, но ожидаемого хлопка не услышал. Пьяные не владеют кнутом, а мне нужен был белый верблюжонок - добрый, еще не научившийся плеваться и не умеющий бить близстоящих голенастыми ногами, - такой, чтобы было приятно гладить его белую шелковистую шерсть и чтоб в агатовых больших глазах сияло неомраченное доверие. Такого верблюжонка не находилось. Серым и лохматым пятном стадо металось от виска к виску, раскачивая мою тяжелую нездоровую голову.

– Ладно, - пробормотал я, - мне пора.

– Погоди! Ты куда?
– всполошившись, Толечка ухватил меня за руку.
– А ей что я скажу?

Я не без труда расцепил его суховатые пальцы на своем запястье.

– Что хочешь, то и говори.

– Легко сказать!..

– Тогда скажи про меня что-нибудь свинское. Скажи: мавр сделал свое дело и отвалил.

– Она обидится, ты что?!

– На меня, но не на тебя.

– Я так не могу!..

– Ну и зря! Ты - это ты, а она - это она, - мутно произнес я, на ходу соображая, чем бы закончить.
– Чего ты от меня хочешь? Кольца желаний? Нет у меня кольца. И лампы нет. Я тебе не Алладин.

– Но ты мне друг!

– Именно поэтому я ухожу.

Я шагнул к выходу и оглянулся.

– Иди к ней, дурила. Иди!..

С засовом я справился, с цепочкой тоже. Путь был свободен. Мышиного цвета ступени - числом более трех десятков вновь промелькнули перед глазами мехами единой, изуверски растянутой гармони. Старая щербатая дверь подъезда, должно быть, проскрипела вслед ругательство, захлопнувшись, проставила точку. А может, и восклицательный знак. Кирпичный домина беззвучно плюнул мне в спину. Я покорно утерся.

ЛЯ И СИ В ОДНОМ НАЖАТИИ

Ночь меня не устраивала, ночь мне была не нужна, и время, попятилось, с ворчанием уступив припозднившемуся гуляке вечер.

Не такое уж большое одолжение, если разобраться. Сколько у него таких вечеров в загашнике! Зимних и летних, пыльных и пасмурных - словом, на любой выбор и на любой вкус. Специально я не заказывал. Согласен был на любой. И мне выдали теплый, двубортный, из темного габардина, с первыми блестками звезд и усталым дыханием ветра. Я напялил его на себя и удовлетворенно крякнул. Все оказалось впору и по размеру. Можно было смело шагать домой, временами представляя себя младенцем, подброшенным равнодушными родителями к крыльцу чужого не моего города.

На улицах _м_о_е_г_о_ чужого города сыпал снег, и я способен был видеть себя со стороны и с высоты лет. Существо, оставшееся внизу, в сапожках, пальтишке и варежках, принадлежало к разряду романтиков. Кругом белел первозданный снег и только крышки канализационных люков чернели вызывающими пятнами - этакими каплями дегтя в медовой бочке, кляксами посередине страницы. Существо в пальтишке подбрело к ближайшему люку и стало терпеливо присыпать его снегом. Присыпав, удовлетворенно вздохнуло, искательно огляделось. Даже романтикам порой необходимо, чтобы кто-то видел их светлые усилия в напрасном.

Все так же сверху я показал мальчонке большой палец и улыбнулся. Хотелось, чтобы он поверил в мою улыбку. Детям мало улыбаться, им надо улыбаться _и_с_к_р_е_н_н_е_. Каким-то шестым чувством, похлеще всяких собак, они улавливают чужую фальшь и отворачиваются. Этот не отвернулся. Возможно, поверил мне, а возможно, сделал вид, что поверил. Я ведь упомянул: он принадлежал к разряду романтиков, а романтики великодушны. Продолжая улыбаться его румяным щекам, я вспомнил желтые косички еще одного малолетнего романтика - девочки. Уже из лета, из месяца августа, того самого времени, когда вечерние марафоны по улицам приносят больше грязи, чем здоровья. Малышка стелила поверх луж газеты и плакала, видя, как быстро они намокают. Она боролась с лужами, она хотела, чтобы люди гуляли по сухому и чистому...