Чтение онлайн

— Меня! Меня! Великій Боже! — съ ужасомъ застоналъ старикъ.

Палачъ покатился со смху.

— Да кто вамъ сказалъ, что васъ? Мы говоримъ о томъ язычник, смотрител Спладгеста. Ршительно, этотъ педагогъ боится всего. Вотъ была бы потха, если бы эти дурацкія гримасы имли серіозное основаніе. Этотъ старый сумасбродъ прекомично болтался бы на вислиц… Ну-съ, уважаемый ученый, продолжалъ палачъ, наслаждаясь испугомъ Спіагудри: — такъ вы не знаете Бенигнуса Спіагудри?

— Нтъ, милостивый государь, — отвчалъ смотритель Спладгеста, нсколько успокоенный своимъ инкогнито: — увряю васъ, я совсмъ не знаю его. И мн вовсе непріятно будетъ познакомиться съ человкомъ, имвшимъ несчастіе прогнвить васъ.

— А вы, отшельникъ, — продолжалъ Оругиксъ: — кажется вы знаете его?

— Да, отлично, — отвтилъ отшельникъ: — это человкъ высокаго роста, старый, сухощавый, плшивый…

Спіагудри, страшно встревоженный этимъ перечисленіемъ примтъ, съ живостью поправилъ на голов свой парикъ.

— Руки у него, — продолжалъ отшельникъ: — длинныя какъ у вора, дней восемь не встрчавшаго путешественника, спина сгорбленная…

Спіагудри выпрямился сколько могъ.

— Словомъ, его можно было бы принять за одинъ изъ труповъ, которые онъ стережетъ, если бы не пронзительный взоръ его глазъ…

Спіагудри схватился рукой за свой спасительный пластырь.

— Спасибо, отецъ, — поблагодарилъ палачъ отшельника: — гд бы мы съ нимъ не встртились, я сразу узнаю теперь стараго жида…

Спіагудри, считавшій себя добрымъ христіаниномъ и возмущенный такой нестерпимой обидой, не могъ удержаться отъ восклицанія:

— Жида, милостивый государь!..

Онъ тотчасъ же умолкъ, съ ужасомъ чувствуя, что проговорился.

— Да, жида или язычника; не все ли равно, если онъ, какъ слышно, знается съ чортомъ!

— Я легко бы поврилъ этому, — возразилъ отшельникъ съ сардонической усмшкой, которую невполн скрывалъ его капюшонъ: — не будь онъ завзятымъ трусомъ. Гд ему знаться съ сатаною! Онъ настолько же трусливъ, насколько золъ. Когда онъ струситъ, онъ не узнаетъ даже самаго себя.

Отшельникъ говорилъ медленно, какъ бы измняя свой голосъ, и это придавало особенную выразительность его словамъ.

— Не узнаетъ самаго себя, — повторилъ про себя Спіагудри.

— Отвратительно, когда злодй въ добавокъ становится трусомъ, — замтилъ палачъ: — его даже не стоитъ ненавидть. Съ змей надо бороться, ящерицу же достаточно растоптать ногами.

Спіагудри рискнулъ сказать нсколько словъ въ свою защиту.

— Но, господа, разв вы дйствительно убждены въ томъ, что говорите объ этомъ должностномъ лиц? Его репутація…

— Репутація! — подхватилъ отшельникъ: — Самая гнусная репутація во всемъ округ!

Обезкураженный Бенигнусъ обратился къ палачу:

— Милостивый государь, въ какихъ преступленіяхъ обвиняете вы его? Безъ сомннія ваша ненависть должна имть серьезныя основанія.

— Справедливое мнніе, старина. Такъ какъ наши коммерческіе интересы сталкиваются, Спіагудри не упускаетъ случая, чтобы не напакостить мн.

— О! Господинъ, не врьте этому!.. Но если бы даже это было справедливо, очевидно этотъ человкъ не видалъ васъ, какъ я, въ кругу семьи, съ прелестной супругой и восхитительными дтьми, гостепріимно принимающаго чужестранцевъ у своего домашняго очага. Если бы ему, подобно намъ пришлось воспользоваться вашимъ любезнымъ радушіемъ, этотъ несчастный не былъ бы вашимъ врагомъ.

Лишь только Спіагудри кончилъ свою ловкую рчь, высокая женщина, до сихъ поръ не проронившая ни слова, поднялась и сказала торжественнымъ, саркастическимъ тономъ:

— Нтъ ничего ядовите жала ехидны, вымазаннаго въ меду.

Она снова сла у очага и продолжала оттачивать щипцы, хриплый и визгливый звукъ которыхъ, мучительно поражая въ промежуткахъ разговора слухъ четырехъ путниковъ, походилъ на хоръ греческой трагедіи.

— Право, эта женщина помшаласъ, — пробормоталъ Спіагудри, не зная какъ иначе объяснить себ такой плохой эффектъ своей лести.

— Бехлія права, сдовласый ученый! — вскричалъ палачъ: — Я поврю, что у васъ жало ехидны, если вы станете еще защищать этого Спіагудри.

— Избави Боже, хозяинъ! — подхватилъ тотъ: — Я совсмъ не защищаю его!

— Тмъ лучше. Вы понятія не имете до чего доходитъ его наглость. Врите ли, этотъ нахалъ сметъ оспаривать у меня право на голову Гана Исландца?

— Гана Исландца!.. — рзко повторилъ отшельникъ.

— Ну да! Знаете вы этого знаменитаго разбойника?

— Знаю, — отвчалъ отшельникъ.

— Ну-съ, каждый разбойникъ составляетъ собственность палача, не такъ ли? Что же теперь придумалъ этотъ адскій Спіагудри? Онъ проситъ, чтобы голова Гана была оцнена…

— Онъ проситъ, чтобы голова Гана была оцнена? — переспросилъ отшельникъ.

— Да, онъ дерзнулъ на это, и единственно для того, чтобы тло попало въ его лапы, а я лишился своихъ выгодъ.

— Какая подлость, Оругиксъ, ршиться оспаривать то, что очевидно составляетъ твою собственность!

Злобная усмшка, сопровождавшая эти слова, ужаснула Спіагудри.

— Продлка тмъ боле низкая, братъ отшельникъ, что мн во что бы то ни стало необходимо казнить такого человка, какъ Ганъ, чтобы выйти изъ неизвстности и составить себ карьеру, которой не сдлала мн казнь Шумахера.

— Въ самомъ дл, хозяинъ Николь?

— Да, братъ отшельникъ. Приходите сюда въ день ареста Гана, мы заколемъ жирную свинью въ честь моей будущей славы.

— Охотно; но почемъ знать, можетъ быть я не буду свободенъ въ этотъ день? А затмъ, не ты ли самъ только что посылалъ къ черту честолюбіе?

— Еще бы, когда я вижу, что достаточно какого нибудь Спіагудри и прошенія оцнить голову, чтобы разсять въ прахъ самые врные мои разсчеты.

— А! — подхватилъ отшельникъ страннымъ тономъ: — Такъ Спіагудри проситъ оцнить голову!

Голосъ его производилъ на злополучнаго смотрителя такое же дйствіе, какое производитъ на птицу взглядъ жабы.

— Господа, — сказалъ онъ: — зачмъ судить такъ опрометчиво. Все это можетъ быть неврно, быть можетъ ложный слухъ…

— Ложный слухъ! — вскричалъ Оругиксъ: — Напротивъ, дло ясно какъ день. Прошеніе синдиковъ, скрпленное подписью смотрителя Спладгеста, получено уже въ Дронтгейм. Ждутъ только ршенія его превосходительства генералъ-губернатора.

Палачъ видимо зналъ всю подноготную, такъ что Спіагудри не посмлъ боле оправдываться и въ сотый разъ принялся внутренно проклинать своего молодаго спутника. Но каковъ былъ его ужасъ, когда отшельникъ, посл нсколькихъ минутъ размышленія, вдругъ спросилъ насмшливымъ тономъ: