Чтение онлайн

Пять тысяч триста бойцов стояли в трюмах, терпя невыносимые муки. А впереди — двести сорок миль по минным полям, под огнем батарей и во льдах. От Гогланда — наверняка во льдах.

Герои вдвойне — герои Гангута и герои перехода. Команда понимала, какое бремя ответственности на ней, — таких людей надо доставить в Ленинград. Пока все шло хорошо. Командиры тральщиков вернулись на свои корабли и выполнили приказ командира минзага. Они уже знали, что, вышедший раньше четвертый эшелон понес потери. Потонул сетевой заградитель «Азимут», а на нем был и Виктор Брагин с артиллеристами своей батареи.

Пришел проститься Расскин. Карпов уже поднялся, надел валенки, цигейку, теплую шапку и вышел на мостик.

— Взял сколько смог, — сказал он Расскину, и комиссар Гангута пожал ему на прощанье руку.

А в музыкальном салоне устроилась Люба с сыном. Опять ей досталось место возле корабельного пианино, недоброе место, но капризничать она не посмела. Она села туда, куда ей было указано.

Пятый эшелон отправился на восток.

После ухода «Урала» шюцкоровцы бросили листовку на передний край:

Несколько дней спустя финны на перешейке стали кричать в рупор:

— Коммунисты и политруки бегут. Вас бросают на произвол судьбы!

Именно коммунисты уходили последними. Всюду на переднем крае оставался заслон из наиболее стойких пограничников, пехотинцев и моряков — коммунистов и комсомольцев.

Новая задача возникла перед гарнизоном: скрытно оторваться от противника. Если противник пойдет по пятам, он сорвет погрузку замыкающих частей. Самое трудное — уходить последним. По-разному готовились к этой задаче на Петровской просеке и на островах.

Кабанов приказал создать «летучие отряды» прикрытия. Гранину он поручил командовать таким отрядом на западном фланге.

— Будете переходить ночами с острова на остров. Ваша задача — появляться то на Гунхольме, то на Эльмхольме и как можно больше стрелять. Отберите для этого таких бойцов, которые головы не пожалеют, чтобы задержать противника.

— А подрывать когда, товарищ генерал?

— У вас есть хорошие подрывники?

— Мои подрывники готовили позиции для первых батарей, — вздохнул Гранин.

— Не тужи, Борис Митрофанович. Мы еще не одну батарею поставим на бетон и гранит. Но сейчас ничего не оставим врагу. Подрывать будем в самый последний час перед уходом, потому что пожары и взрывы — первое подтверждение эвакуации. А пока пусть комендоры расстреливают боезапас, не жалея стволов…

В «летучий отряд» вошла вся партийная организация Хорсенского архипелага. Коммунисты под командой командира и комиссара отряда переходили с острова на остров, подменяя уходящие гарнизоны.

На Петровской просеке, уже покрытой снегом, пехота полковника Симоняка проводила свою тактику обмана противника.

Полковник Симоняк назначил «дни молчания». Передний край в эти дни замирал. Прекращались всякая стрельба, движение автомашин, тракторов, повозок. Хождение запрещалось даже по траншеям. Не дымили кухни; бойцам выдали сухой паек.

Вновь, как и в первые дни войны, из секретного окопа наблюдал за противником Петр Сокур.

Безмолвие переднего края смутило противника: возможно, русские уже покинули перешеек?.. Но вдруг Это ловушка?..

На исходе второго дня молчания финны решили попытать счастья. К нашему переднему краю подошли две штурмовые роты.

Сокур по телефону доложил:

— Финны режут нашу проволоку.

— Пусть режут. Пропустить!

Опять Сокур остался в тылу наступающих финнов.

Когда противник прошел достаточно глубоко в нашу оборону, командир армейской части приказал артиллеристам открыть отсечный огонь. Снаряды падали между линией наших окопов и наблюдательным пунктом Сокура. Из всех амбразур и ячеек на Петровской просеке стреляли солдаты. Противник оказался в огненном кольце. Обе роты погибли на Петровской просеке.

Следующий «день молчания» продолжался четверо суток. Противник осторожничал, но все же не вытерпел. Сунулся в атаку и опять попал в смертельную ловушку.

В конце концов гангутцы добились того, что безмолвие на переднем крае могло продолжаться хоть неделю, а финского солдата ни за что не выманишь из окопа.

В эти дни Репнин и его саперы в покинутых домах собирали всевозможные часы: стенные, настольные, ходики с гирями, круглые никелированные будильники. Все, что имело стрелки и, главное, надежную пружину, Репнин тащил на передний край.

В окоп к Сокуру он принес старинные часы в громоздком дубовом футляре, с длинным маятником и музыкальным боем. Он нашел эти часы в той самой гостиной на даче Маннергейма, где полтора года назад происходил дипломатический банкет.

Каждые пятнадцать минут часы продолжительно шипели и вызванивали музыкальную фразу, разносившуюся далеко по окрестностям.

— Не годится, — забраковал часы Сокур. — Сразу догадаются.

— Зато пружина заводится на неделю, не меньше, — возразил Репнин. — Тут только ленту подлиннее надо приготовить. Будет твой пулемет целую неделю безотказно стрелять и стрелять.

— Ленту я потом удлиню, а голоса мы их все-таки лишим, — настоял Сокур.

И пока Репнин возился с автоматикой для самостоятельной стрельбы пулеметов и с контактами электробатарей, Сокур колдовал над часовым механизмом. Он добился своего: собираясь вызванивать, часы шипели, шипели и, сердито задыхаясь, смолкали…

За одну ночь «Урал» благополучно прошел вдоль опушки финских шхер от Гангута до Гогланда в кильватер за четырьмя базовыми тральщиками: два тральщика прочесывали путь параван-тралами, два страховали «Урал» вхолостую — зоркостью впередсмотрящих, усилиями вахтенных, готовых оттолкнуть замеченные на фарватере плавающие мины и предостеречь идущий сзади корабль, и, наконец, собственным корпусом, как это случилось на пути к Ханко с катером-«охотником» «Триста первым», принявшим мину на себя. «Гафель» шел головным, завершая, наконец, свой второй гангутский поход. За ночь в его параванах все же взорвались две мины — значит, и тут были минные заграждения, но редкие; эти два взрыва не причинили кораблю вреда, но каково было пережить их людям, стиснутым в трюмах минного заградителя и не видящим даже неба над собой, — на время похода люки трюмов плотно прикрывал брезент, когда его поднимали, чтобы выхватить краном застропленные бочонки, из трюмов вырывался густой пар.

Карпов уверенно вел корабль, считая, что даже минимальные ошибки рулевых четырех впереди следующих тральщиков гарантируют ему достаточно широко протраленную полосу фарватера.

К исходу ночи двадцать третьего ноября, обогнув Гогланд, «Урал» отдал якорь у входа в небольшую северо-восточную гавань этого острова — гавань Сууркюля.

Ноябрьские ночи длинные, восход солнца в это время уже после восьми. Самая опасная часть пути позади. Затемно можно дойти, пожалуй, до Сескара. В трюмах страдали люди, некоторые спустились туда еще неделю назад. А раненые — в каютах и салонах их так много, что команда минзага уступила им свои места, отказываясь от отдыха; а женщина, да еще с младенцем, есть пассажирка; Карпов с трудом сдерживал себя от искушения взглянуть на этого младенца, ровесника его маленького Валерки — в Ленинграде матросы приносили к Ивану Григорьевичу в госпиталь его первенца… Но такой вольности он не мог себе позволить, командир равен ко всем без исключения на корабле. Передышку в походе надо использовать для отдыха. Карпов спустился в каюту, приказав помощнику запросить от имени командира у старшего морского начальника на Гогланде «добро» на выход в Кронштадт за тральщиками или без них.