Чтение онлайн

Ганнибал разгибается и думает над своим чертежом, а вскоре снова принимается рисовать. Ко мне он так и не обернулся. Моё присутствие неведомо для него. Я ведь тоже лишь предполагаю присутствие Ганнибала рядом: взгляд мой свидетельствует о его отсутствии. В сей навязчивой пустоте его отсутствия меня охватывает сильнейшее желание хотя бы отчасти показать Ганнибалу моё подлинное «я» — показать себя как эпика, пусть будущего эпика, но уже богатого замыслами. Сам я уже понял, что у меня есть многие качества, которые отвечают моим тайным амбициям. Эпик, каким я его себе представляю, какого, по-моему, требует наша эпоха, должен быть благороден по натуре, обладать большими знаниями и зрелостью, а муза должна наделить его ценными дарами: верным чувством языка, смелостью мысли, заложенной в нём внутренней силой, а также огромным терпением, не говоря уже об обострённом чутье в отношении слов и звуков, их основных свойств и способности сливать воедино мысли и образы, создавая впечатляющие, незабываемые картины. Я могу перечислить множество качеств, обязательных для современного поэта. Он должен осознавать нередко трагическое положение личности и живописать его не менее отчётливо, чем необоримость и героическую волю человека, его добродетели и достижения. Эпосу должна быть также свойственна историческая глубина, он призван прояснить для народа, а именно для финикийско-карфагенского народа, гордое представление о нём самом как носителе лучшего из всего созданного человеческим духом в области культуры, носителе мира и справедливости, искусного политического правления и так далее, одним словом: создателе державы, в которой хорошо живётся человеку.

Ганнибал стирает ногой один из рисунков. Теперь, думаю я, он обернётся ко мне. Я подготавливаюсь к этому, но Ганнибал не оборачивается. Он продолжает рисовать. Он в Италии, где, с напряжением всех талантов и способностей, и протекает сейчас его жизнь. Сейчас он Главнокомандующий в пылу битвы. Он видит вражеские манёвры и мгновенно реагирует на них непредсказуемыми тактическими мерами.

Чем может заинтересовать его Йадамилк?

Конечно, Ганнибал встречает меня приветливо и обращается в некотором смысле как с ровней, по крайней мере то недолгое время, что мы проводим наедине. Однако до сих пор он был в первую очередь поглощён натягиванием своего гигантского лука, смертельная стрела которого нацелена на Рим, а лук этот необходимо милю за милей закреплять и подкреплять где силой, где хитростью или подкупом, где внушением страха — когда оказывается недостаточно простого уважения и общего интереса. Я пока не разобрался, ради чего Ганнибал выделяет меня и проявляет снисходительность к моим откровенным высказываниям, к моим капризам и странностям — ради моей поэзии или ради моего отца. Как бы то ни было, я пока не могу предстать перед ним в облике человека и поэта, молодого, но уже снискавшего известность и славу. Я не могу обратиться к своему повелителю со словами Пиндара: «Гордая слава // За спиною смертных // Одна открывает сказителям и певцам // Бытование отошедших». Или ещё более грозно: «Люди беспамятны // Ко всему, что не тронуто цветом мудрецов, // Что не вложено в струи славословий».

Трудности, однако, не кажутся мне непреодолимыми. И Ганнибал и я «эпичны» по своей натуре. При всех сменах настроений и заботах повседневности мы оба не забываем о дальних целях. Оба не придаём значения сиюминутному, тому, что заполняет каждое мгновение жизни. Происходящее в данную минуту служит для нас лишь средством, ведущим к чему-то за пределами самого себя. Лирические выплески могут быть освежающи, но они ведут в тупик, ибо не годятся для представления нас в истинном свете. За внешними событиями скрываются смелые и разнообразные планы, которые мы лелеем, считая солью жизни. Именно благодаря сходству в описанных отношениях мы с Ганнибалом нередко, встречаясь на почве буднично-случайного, подкидываем друг другу крохи и ломтики того хлеба, частицы того весомого и значительного, капли того моря, что составляет суть нашего существования.

Хотя я стою совсем близко от Ганнибала и хочу говорить с ним о важных предметах, я по-прежнему пребываю для него в отсутствии. Он, постоянно присутствующий в моих мыслях в качестве главного героя, тем не менее полностью отсутствует для меня. Как я понимаю, он находится сейчас в Италии, где сводит на нет тактические замыслы консулов.

— Подойди сюда, — нетерпеливо роняет Ганнибал.

Он не оборачивается. Сделав несколько шагов, я встаю рядом. И молчу.

— Посмотри, что у меня тут.

Голос Ганнибала выдаёт волнение. Притопывая ногой, он размахивает над песком своим мечом. Он весь в мыслях и в абстракции. Он не видит ни Родана, ни неба, ни ползущего по песку паука. Не видел он и зайца, только что промчавшегося мимо. Он не чувствует ни своего дыхания, ни биения сердца.

— Нам нужно сделать двойной охват, — объясняет он. — Для этого надо высвободить всадников, чтобы они, зайдя справа, атаковали римскую конницу и отбросили её назад. Наша конница должна уметь отделяться от основного войска и примыкать обратно столь же быстро и изящно, как отделяется от туловища и снова прилегает к нему крыло сокола. Но прежде необходимо заманить римских пехотинцев поглубже в наши ряды. Если это будет сделано достаточно незаметно, они окажутся запертыми между двумя фалангами наших ветеранов. Лёгкая кавалерия подтягивается следом за тяжёлой... И вот, пожалуйста! Теперь легионы окружены и на них можно нападать со всех сторон. Мы перебьём всех гастатов и сокрушим все манипулы.

Я плохо улавливаю рассказ Ганнибала. Я напряжённо жду. Когда Ганнибал наконец видит меня, он не может удержаться от смеха.

— Это, оказывается, ты, Йадамилк! А я думал, это болван ординарец. Небось ничего не понял из моих объяснений?

— Может, и нет, — отвечаю я. — Но я понял, что ты начертил на песке боевые порядки и изобразил ход битвы. Рим обречён на поражение, и добиться этого будет проще, если наш Главнокомандующий хорошо подготовится. Как ты себя ощущаешь в Италии?

Ганнибал смеётся, избегая ответа. Он спрашивает:

— Тебе что-то от меня нужно. Чего ты хочешь?

Поскольку я решил взять быка за рога, в ход идёт некоторый наигрыш. Во взгляде появляется лукавая усмешка, голос звучит едва ли не обвинительно:

— Ганнибал, мне кажется, ты не знаешь, какую мы ведём войну.

— Вероятно, это знаешь ты!

— Да.

— Выкладывай!

Я мешкаю, смакуя каждое ещё не высказанное слово.

— Ну же, Йадамилк, выкладывай свою остроту, да побыстрее.

Я решил завести своего господина и повелителя в лабиринт очевидных фактов.

— Я прав, что установление мира в Оранже — дело второстепенное?

— Согласен.

— Что переход через Альпы, при всей опасности этого предприятия, тоже не главное?

— Верно.

— Что помощь кельтам из долины Пада, — бесстрашно продолжаю я, — хотя и не пустячное дело, но лишь деталь большой мозаики?

— И снова ты прав. Однако я удивлён. Куда подевалась твоя весёлость? А твоя живость — на какой случай ты бережёшь её? Я тороплюсь, Йадамилк. Я был погружен в мечты. Теперь я вынужден оторваться от них.

— Отмщение Риму тоже отнюдь не чуждо твоей конечной цели, однако и оно — лишь часть чего-то большего.

— Остановись! Твои речи и не пахнут хорошей шуткой. Твои остроумие и находчивость должны всё же перевесить смелость, которую ты взял на себя. Если они не потянут на это, тебя ждёт наказание.

Ганнибал не сердится на меня, он даже едва ли проявляет нетерпение. Просто у нас с ним такая игра. Расположение духа при ней непостоянно, как переменчивый ветер.

— Кто тебе сказал, что я сейчас претендую на остроумие? — тороплюсь я с ответом. — Ты сам, Ганнибал. Я же весьма серьёзно отношусь к тому, что собираюсь сообщить тебе.

— В таком случае, это не заметно. Я не вижу и не слышу твоей серьёзности. Ты разыгрываешь передо мной спектакль.

— Прошу тебя, Ганнибал. Запечатай мои уста, выбей у меня из головы всякие мысли.

— Ты хочешь, чтобы моё мнение совпадало с твоим?

— Объясни мне, за что мы по-настоящему воюем. Мне нужно твоё царское заверение в этом.

— Заверение в том, что у тебя уже на языке... Нет, Йадамилк, спасибочки! Придворный поэт наверняка знает нечто, о чём даже не подозревает его царское величество.

— Разве ты не сталкиваешься с подобным каждый день? Самый простой разведчик знает больше тебя, прежде чем раскроет рот и пропоёт свою весть.

— Пой же, светик! Пой, Йадамилк.

— Мне кажется, ты прекрасно знаешь, что я собираюсь сказать, — упорствую я. — Поэтому я и хочу услышать правду от тебя самого.

— Правду о войне? Но война ещё не кончена, так что и правды о ней не существует. Пока что. Впрочем, пожалуйста: в трёх днях пути от нас находятся отряды консула Сципиона. Как ты думаешь, мне подождать их? Задать им бой здесь, на берегу Родана?