Чтение онлайн

— Ты из тех, кто никогда не стареет, — чуть помедлив, отозвался Ганнибал.

— Мое тело так не считает.

— Ну, если ты еще и со своим телом разговариваешь… — неожиданно резко сказал Ганнибал, — тогда никого не вини, кроме себя.

Внезапно он откинулся на спину, вытянул ноги и мгновенно заснул. Дыхание его было ровным и спокойным. Грек предпочел и дальше сидеть прислонившись к сосне, хотя внутри у него все словно налилось свинцом. Усталость сковала руки и нога, она просачивалась в мозг, но не усыпляла его, а, наоборот, вызывала в нем расплывчатые образы и пробуждала воспоминания, обрывки которых упорно не желали складываться в цельную картину. Затем усталость постепенно ушла, но осталось напряжение, заставлявшее по-новому воспринимать окружающий мир. Звезды на небе и лежащий в трех шагах завернувшийся в пурпурный плащ стратег, догорающие костры, звуки шагов и голоса перекликающихся между собой часовых, запах влажной кожи, мокрой ткани, навоза, чеснока, вина и запекшейся крови. Этот запах был присущ тысячам ночей, прошедших с начала страшной, изнурительной для обеих враждующих сторон войны, охватившей постепенно почти всю Ойкумену… Если бы не мужество мерно посапывающего рядом человека, не его полководческий дар и не знание им великого множества военных хитростей, Кархедон давно бы уже пал. Вряд ли его обитателям удалось бы больше трех лет продержаться за могучими стенами. Только стратег, соглашавшийся ночевать в палатке при условии, если у всех его солдат была крыша над головой, и питавшийся с ними из одного котла, еще мог спасти город от почти неминуемой гибели. Воины просто боготворили Ганнибала. За все эти годы его предал только один командир — Муттин, — и то лишь потому, что был доведен до отчаяния глупостью и упрямством своего непосредственного начальника. Лишь двести двадцать иберов после одного неудачного для стратега небольшого сражения перебежали к врагу, а точнее, к пять раз избиравшемуся консулом Клавдию Марцеллу, прозванному «палачом Сицилии» и год назад погибшему под Петерией. Меч Рима — так прозвали его — был сломан, а Щит Рима — Квант Фабий Максим — превратился в дряхлого старика.

И тут на помощь Вечному городу пришел случай в лице юного Публия Корнелия Сципиона. Он долго присматривался издалека к действиям Ганнибала, а потом, хорошо усвоив его приемы, приступил к перегруппировке римских войск в Иберии и обучению легионеров новым правилам ведения боя. Сципион заменил схожее с фалангой линейное построение легионов подвижными соединениями. Но в первую очередь его успехам способствовали бессмысленные приказы старейшин, вынуждавшие Гадзрубала и Магона дробить свои силы. Однако сокрушительное поражение пунов в Иберии неожиданно имело благоприятные последствия. Ни разумные доводы, ни мольбы, ни длинные послания, ни хитроумные интриги не могли поколебать упорствующих в своем упрямстве членов Совета. И только угроза полнейшего краха вынудила их пойти на уступки и послать на помощь Ганнибалу относительно большую армию. Правда, в Италию она шла неверным путем, а возглавлял ее человек, которому следовало бы остаться в Иберии, ибо только он был способен спасти ее от окончательного захвата римлянами. Но соединение двух армий позволяло забыть про эту страну, ибо после совместных действий Гадзрубала и его старшего брата в Италии уже не было бы Сената и никто бы не смог отозвать юного Корнелия в Рим, где, по сведениям лазутчиков, царила сейчас полнейшая паника.

На иссиня-черное небо выкатился желтый, чуть приплюснутый диск полной луны. По лицу Ганнибала медленно поползла тень от голой ветви. Возле стратега на мгновение остановились двое караульных, постоянно обходившие лагерь. Потом галл зашагал дальше, а ливиец низко склонился над Ганнибалом. Антигон, раскорячась, как краб, бесшумно отполз в сторону, сжал рукоять меча и напрягся, готовясь к прыжку. Ведь жизнь человека, изумлявшего весь мир и ставшего для Рима воплощением кошмара, сейчас воистину висела на волоске. Достаточно было нанести один удар кинжалом, и…

Но ливиец только опустился рядом со стратегом на колени, воткнул рядом с ним в землю два дротика и прислонил к ним щит так, чтобы его тень падала на лицо Ганнибала. Антигон вспомнил, что, согласно поверью многих ливийских племен, свет полной луны непременно должен вызвать безумие. Ливиец осторожно поправил на стратеге плащ, выпрямился и, встретившись глазами с Антигоном, смущенно улыбнулся. Это был один из ветеранов, начинавших служить еще при Гамилькаре.

Антигон блаженно вытянул ноги и вдруг почувствовал, что засыпает. Впервые за много лет он прямо из голой земле заснул, как в далеком детстве, — спокойно, безмятежно, предвкушая новый, полный веселья и радости день. Через полчаса его разбудил топот ног. Он упруго потянулся и еще сонными глазами уставился на свежее, без малейших признаков сна лицо Ганнибала, с мечом в руке внимательно прислушивавшегося к затухающему шуму и лязгу металла. Стратег задвинул меч в ножны, положил на тлеющие угли охапку хвороста, поджег ее и несколько минут молча смотрел на взметнувшиеся языки пламени. Затем он присел, добавил меду и киннамону в медный кувшин с разбавленным вином и равнодушно спросил:

— Я где-то около часа спал, так?

— Приблизительно да. Поспи еще. Я здесь все сделаю за тебя.

— Полежать еще? Зачем? Я чувствую себя свежим и бодрым. Здесь ничего больше делать не нужно. Я пойду, а ты поспи еще, Тигго.

Какое-то время Антигон с неподвижным, как придорожный камень, лицом сидел, всматриваясь в клубившийся над кувшином дымок. Он наполнил обжигающим хмельным напитком кружку, взял ломоть хлеба и нехотя вернулся к сосне.

Через два дня прибыли пятьсот галлов и бруттиев, и Ганнибал, поручив возглавлявшему их узкоглазому пуну Зеденбалу защиту лагеря и перевала, отправился обратно вместе с Антигоном и частью своего отряда. По-прежнему дул сырой, пронизывающий ветер и падал снег вперемешку с дождем, из-под копыт летели грязь и глина, мелькали тянувшиеся вверх по обеим сторонам полураскисшей дороги деревья, и, когда впереди показалось тесное русло речки, шумной весной и осенью и пересыхающей жарким летом, Ганнибал чуть наклонился к Антигону и тихо, словно самому себе, сказал, что очень соскучился по Мелите.

В феврале уже по-весеннему тепло пригревало солнце, хотя вечерами зачастую еще налетали бурные ветры с дождем и снегом. На деревьях набухли почки, пахло пробуждающимися после зимы травами. В гавань Кротона вошла небольшая флотилия, доставившая военное снаряжение и тысячу нумидийцев. На лодках к побережью прибыли еще около тысячи мессенов и спартанцев. Этого было явно недостаточно, и Ганнибал со вздохом сожаления приказал уже изрядно поседевшему нумидийцу Микинсе и молодому пуну Бошмуну позаботиться о размещении новых воинов.

Антигон от души радовался встрече со старыми знакомыми. Окончание подготовки к весенней кампании совпало по времени с появлением в Метапонте сына бывшего суффета Бомилькара Ганнона с тринадцатитысячным войском. Раньше там же объявился Гимилькон, как всегда выдержанный и спокойный. Они забрали с собой почти все свои отряды, оставив Бруттий фактически беззащитным.

В ожидании прихода Гадзрубала все были крайне возбуждены и заражали друг друга верой в чудо. Между тем средний брат Ганнибала не мог перейти Альпы в первые весенние месяцы. Ему пришлось ждать, пока перевалы очистятся от талого снега. В свою очередь Ганнибал понимал, что брату, как и ему самому одиннадцать лет назад, придется с боями прокладывать себе путь. И все же он надеялся, что армия Гадзрубала не позднее лета выйдет на земли галлов и лигуров. И тогда во все стороны помчатся гонцы, армии наконец соединятся и при поддержке объединенного флота разгромят легионы и приступят к осаде Рима. Тут следовало учесть одно немаловажное обстоятельство: даже после соединения обеих армий римляне по-прежнему обладали численным преимуществом, но зато у них не было своего Ганнибала.

Первой целью стратега был Грумент — город, расположенный в самой сердцевине Лукании. Именно там огромное воинство по главе с консулами Квинтом Флакком и Клавдием Нероном неусыпно стерегло дороги, ведущие на север и северо-запад. Четырем легионам и «союзным» отрядам, в общей сложности насчитывающим сорок тысяч воинов, Ганнибал противопоставил тридцать тысяч хорошо отдохнувших за зиму, превосходно обученных и дисциплинированных воинов, превращенных его умом и железной волей в единое целое.

Под Грументом Антигону больше всего запомнился топот закованных в броню коней. Страшный таранной силы удар катафрактов, неожиданно для римлян вырвавшихся из середины шеренг галльских копейщиков, опрокинул гастатов и «передовых». За ними в ряды триариев врезались пешие галлы и иберы. Римские пехотинцы дрогнули, окончательно рассыпали строй и побежали по вязкой от крови земле, спотыкаясь о тела своих и чужих и роняя оружие и щиты. Бросившихся им на подмогу римских всадников вылетевшие из-за холмов нумидийцы легко сбивали дротиками с коней. Они метали их с двух рук, быстро опустошая наплечные чехлы. В последовавшей потом сече Антигона поразила ловкость Бонкарта и его превосходное владение мечом. Начальник конницы, ворвавшись в самую гущу кровавого побоища, отважно вступил в схватку сразу с четырьмя конниками. Сделав ложный выпад, он срубил одному голову и, два раза крутанув коня на месте, уложил еще двоих. Четвертый римлянин в панике бросился прочь и тут же вылетел из седла с вонзившейся в шею по самое оперение стрелой. Наконец римская конница сначала медленно, будто нехотя, а потом все быстрее и быстрее начала уходить к отрогам гор.

Во всех последующих столкновениях консулы были уже вынуждены через час-другой отступать. Смешивалась, поворачивала обратно и бежала врассыпную римская пехота, припадая к гривам коней, чтобы уберечься от стрел и дротиков, уносились назад всадники. В результате Клавдий Нерон предпочел встать лагерем на другом берегу Ауфида и просто перекрыть все переправы и дороги, ведущие на север и запад. Всю ночь легионеры расставляли палатки, рыли кирками ров, возводили позади него высокий земляной вал и укрепляли его копьями. Однако уже следующей ночью пехота Ганнибала стремительным потоком устремилась на это укрепление. Солдаты несли бревна, охапки хвороста и громоздившиеся на щитах кучи земли. По сложенному довольно быстро мосту в римский лагерь ворвалась конница и, не ослабляя натиска, понеслась дальше. Вслед за нею пошли пехотинцы, нанося удары мечами, копьями и окованными железом дубинами, способными сокрушить любую римскую броню. В итоге войско Ганнибала обосновалось на обоих берегах реки. На всех переправах были выставлены его сторожевые посты.

В лагере Ганнибала царило радостное возбуждение, и лишь стратег сохранял трезвый и ясный ум. Он приказал постоянно тревожить римлян набегами, посылал конных разведчиков выяснять положение на дорогах и запретил предпринимать какие-либо необдуманные действия. По вечерам в расположенных неподалеку друг от друга вражеских станах ярко полыхали костры, днем же то и дело происходили стычки между небольшими отрядами и легковооруженными пехотинцами. Так продолжалось вплоть до самого вечера, когда римляне прислали Ганнибалу страшный подарок.