Ганс Кюхельгартен, Гоголь Николай Васильевич

Ганс Кюхельгартен

Гоголь Николай Васильевич

Шрифт:

Зачем влечете так к себе вы,Земли роскошные края?И день и ночь, как птиц напевы,Призывный голос слышу я;И день и ночь мечтами скован,Я вами, вами очарован.

Я ваш! я ваш! из сей пустыниВниду я в райские места;Как пилигрим бредет к святыне,. . . . . . . . . . . . . . .Корабль пойдет, забрызжут волны;Им чувства вслед, веселья полны.

И он спадет, покров неясный,Под коим знала вас мечта,И мир прекрасный, мир прекрасныйОтворит дивные врата,Приветить юношу готовыйИ в наслажденьях вечно новый.

Творцы чудесных впечатлений!Резец ваш, кисть увижу я,И ваших пламенных творенийДуша исполнится моя.Шуми ж, мой океан широкий!Неси корабль мой одинокий!

А ты прости, мой угол тесный,И лес, и поле! луг, прости!Кропи вас чаще дождь небесный!И дай бог долее цвести!По вас душа как будто страж дет,В последний раз обнять вас жаждет

Прости, мой ангел безмятежный!Чела слезами не кропи!Не предавайсь тоске мятежнойИ Ганца бедного прости!Не плачь, не плачь, я скоро буду,Я возвращусь – тебя ль забуду?..

КАРТИНА IX

Кто это позднею поройСтупает тихо, осторожно?Видна котомка за спиной,Посох за поясом дорожний.Направо домик перед ним,Налево дальняя дорога,Итти путем он хочет симИ просит твердости у бога.Но мукой тайною томим,Назад он ноги обращаетИ в домик тот он поспешает.Одно окно открыто в нем;Облокотясь, пред тем окномКраса-девица почивает,И, вея ветр над ней крылом,Ей сны чудесные внушает;И, ими, милая, полна,Вот улыбается она.С душеволненьем к ней подходит…Стеснилась грудь; дрожит слеза…И на прекрасную наводитСвои блестящие глаза.Он наклонился к ней, пылает,Ее целует и стенает.И, вздрогнув, быстро он бежитОпять дорогою далекой;Но мрачен неспокойный вид,Но грустно в сей душе глубокой.Вот оглянулся он назад:Но уж туман окрестность кроет,И пуще юноши грудь ноет,Прощальный посылая взгляд.Ветр, пробудившися, суровойКачнул зеленою дубровой.Исчезло всё в дали пустой.Сквозь сон лишь смутною порой —Готлиб привратник будто слышал,Что из калитки кто-то вышел,Да верный пес, как бы в укор,Пролаял звучно на весь двор.

КАРТИНА X

Не всходит долго светлый вождь.Ненастно утро; на поляныВалятся серые туманы;Звенит по кровлям частый дождь.С зарей красавица проснулась;Сама дивится, что онаПроспала ночь всю у окна.Поправив кудри, улыбнулась,Но, против воли, взор живой,Блеснул досадною слезой.“Что Ганц так долго не приходит?Он обещал мне быть чуть свет.Какой же день! тоску наводит;Туман густой по полю ходит,И ветр свистит; а Ганца нет”.Полна живого нетерпенья,Глядит на милое окно:Не отворяется оно.Ганц, верно, спит, и сновиденьяЕму творят любой предмет;Но день давно уж. Рвут долиныРучьи дождя; дубов вершиныШумят; а Ганца нет, как нет.Уж скоро полдень. НеприметноТуман уходит; лес молчит;Гром в размышлении гремитВдали… Дугою семицветнойГорит на небе райский свет;Унизан искрами дуб древний;И песни звонкие с деревниЗвучат; а Ганца нет, как нет.Что б это значило?.. находитЗлодейка грусть; слух утомленСчитать часы… Вот кто-то входитИ в дверь… Он! он!.. ах, нет, не он!В халате розовом покойном,В цветном переднике с каймой,Приходит Берта: “Ангел мой!Скажи, что сделалось с тобой?Ты ночь всю спала беспокойно;Ты вся томна, ты вся бледна.Не дождь ли помешал шумливый?Или ревущая волна?Или петух, буян крикливый,Всю ночь не ведающий сна?Иль потревожил дух нечистойВо сне покой девицы чистой,Навеял черную печаль?Скажи, тебя всем сердцем жаль!” —“Нет, не мешал мне дождь шумливый,И не ревущая волна,И не петух, буян крикливый,Всю ночь не ведающий сна;Не эти сны, не те печалиМне грудь младую взволновали.Не ими дух мой возмущен,Иной мне снился дивный сон.“Мне снилось: в темной я пустыне,Вокруг меня туман и глушь.И на болотистой равнинеНет места, где была бы сушь.Тяжелый запах; топко, вязко;Что шаг, то бездна подо мной:Боюся я ступить ногой;И вдруг мне сделалось так тяжко,Так тяжко, что нельзя сказать…Где ни возьмись Ганц дикий, странный,– Бежала кровь, струясь из раны —Вдруг начал надо мной рыдать;Но, вместо слез, лились потокиКакой-то мутныя воды…Проснулась я: на грудь, на щеки,На кудри русой головы,Бежал ручьями дождь досадной;И было сердцу не отрадно.Меня предчувствие берет…И я кудрей не выжимала;И я всё утро тосковала;Где он? и что с ним? что нейдет?”Стоит, качает головою,Разумная, пред нею мать:“Ну, дочка! мне с твоей бедою,Не знаю, как уж совладать.Пойдем к нему, узнаем сами,Да будь святая сила с нами!”Вот входят в комнату оне;Но в ней все пусто. В сторонеЛежит, в густой пыли, том давний,Платон и Шиллер своенравный,Петрарка, Тик, АристофанДа позабытый Винкельман;Куски изодранной бумаги;На полке – свежие цветы;Перо, которым, полн отваги,Передавал свои мечты.Но на столе мелькнуло что-то.Записка!.. с трепетом взялаЛуиза в руки. От кого-то?К кому?.. И что ж она прочла?..Язык лепечет странно пени…И вдруг упала на колени;Ее кручина давит, жжет,Гробовый холод в ней течет.

КАРТИНА XI

Ты посмотри, тиран жестокий,На грусть убитыя души!Как вянет цвет сей одинокий,Забытый в пасмурной глуши!Вглядись, вглядись в свое творенье!Ее ты счастия лишилИ жизни радость претворилВ тоску ей, в адское мученье,В гнездо разоренных могил.О, как она тебя любила!С каким восторгом чувств живымПростые речи говорила!И как внимал речам ты сим!Как пламенен и как невиненБыл этот блеск ее очей!Как часто ей, в тоске своей,Тот день казался скучен, длинен,Когда, раздумью предана,Тебя не видела она.И ты ль, и ты ль ее оставил?Ты ль отвернулся от всего?В страну чужую путь направил,И для кого? и для чего?Но посмотри, тиран жестокий:Она всё также, под окном,Сидит и ждет в тоске глубокой,Не промелькнет ли милый в нем.Уж гаснет день; сияет вечер;На всё наброшен дивный блеск;Прохладный вьется в небе ветер;Волны чуть слышен дальний плеск.Уже ночь тени настилает,Но запад всё еще сияет.Свирель чуть льется; а онаСидит недвижно у окна.

НОЧНЫЕ ВИДЕНИЯ

Темнеет, тухнет вечер красный;Спит в упоении земля;И вот на наши уж поляВыходит важно месяц ясный.И всё прозрачно, всё светло;Сверкает море, как стекло. —В небе чудные вот тениРазвилися и свились,И чудесно понеслисьНа небесные ступени.Прояснилось: две свечи;Двое рыцарей косматых;Два зубчатые мечиИ чеканенные латы;Что-то ищут; стали в ряд.И зачем-то переходят;И дерутся, и блестят;И чего-то не находят…Всё пропало, слилось с тмой;Светит месяц над водой.Блистательно всю рощу оглашаетЦарь соловей. Звук тихо разнесен.Чуть дышит ночь; земля сквозь сонМечтательно певцу внимает.Лес не колышется; всё спит,Лишь вдохновенна песнь звучит,Показался дивной феиСлитый в с воздуха дворец,И в окне поет певецВдохновенные затеи.На серебряном ковре,Весь затканный облаками,Чудный дух летит в огне;Север, юг покрыл крылами.Видит: фея спит в пленуЗа решеткою коральной;Перламутную стенуРушит он слезой хрустальной.Обнялись… слилися c тмой…Светит месяц над водой.Сквозь пар окрестность чуть сверкает.Какую кучу тайных думНаводит моря странный шум!Огромный кит спиной мелькает;Рыбак закутался и спит;А море всё шумит, шумит.Вот из моря молодыеДевы чудные плывут;Голубые, огневыеВолны белые гребут.Призадумавшись, колышетГрудь лилейную вода,И красавица чуть дышет…И роскошная ногаСтелет брызги в два ряда…Улыбается, хохочет,Страстно манит и зовет,И задумчиво плывет,Будто хочет и не хочет,И задумчиво поетПро себя, младу сирену,Про коварную измену,А на тверди голубой,Светит месяц над водой.Вот в стороне глухой кладбище:Ограда ветхая кругом,Кресты, каменья… скрыто мхомНемых покойников жилище.Полет да крики только совТревожат сон пустых гробов.Подымается протяжноВ белом саване мертвец,Кости пыльные он важноОтирает, молодец.С чела давнего хлад веет,В глазе палевый огонь,И под ним великой конь,Необъятный, весь белеетИ всё более растет,Скоро небо обоймет;И покойники с покоюСтрашной тянутся толпою.Земля колется и – бухТени разом в бездну… Уф!И стало страшно ей; мгновенноОна прихлопнула окно.Всё в сердце трепетном смятенно,И жар, и дрожь попеременноПо нем текут. В тоске оно.Внимание развлечено.Когда, рукою беспощадной,Судьба надвинет камень хладныйНа сердце бедное, – тогда,Скажите, кто рассудку верен?Чья против зол душа тверда?Кто вечно тот же завсегда?В несчастьи кто не суеверен?Кто крепкой не бледнел душойПеред ничтожною мечтой?С боязнью, с горестию тайной,В постель кидается она;Но ждет напрасно в ложе сна.В тме прошумит ли что случайно,Скребунья-мышь ли пробежит, —От вежд коварный сон летит.

КАРТИНА XIII

Печальны древности Афин.Колон, статуй ряд обветшалыйСреди глухих стоит равнин.Печален след веков усталых:Изящный памятник разбит,Изломлен немощный гранит,Одни обломки уцелели.Еще доныне величав,Чернеет дряхлый архитрав,И вьется плющ по капители;Упал расщепленный карнизВ давно-заглохшие окопы.Еще блестит сей дивный фриз,Сии рельефные метопы;Еще доныне здесь груститКоринфский орден многолепный,– Рой ящериц по нем скользит —На мир с презреньем он глядит;Всё тот же он великолепный,Времен минувших вдавлен в тму,И без вниманья ко всему.Печальны древности Афин.Туманен ряд былых картин.Облокотясь на мрамор хладный,Напрасно путник алчет жадныйВ душе былое воскресить,Напрасно силится развитьПротекших дел истлевший свиток, —Ничтожен труд бессильных пыток;Везде читает смутный взорИ разрушенье, и позор.Промеж колон чалма мелькает,И мусульманин по стенам,По сим обломкам, камням, рвам,Коня свирепо напирает,Останки с воплем разоряет.Невыразимая печальМгновенно путника объемлет,Души он тяжкий ропот внемлет;Ему и горестно, и жаль,Зачем он путь сюда направил.Не для истлевших ли могилКров безмятежный свой оставил,Покой свой тихий позабыл?Пускай бы в мыслях обиталиСии воздушные мечты!Пускай бы сердце волновалиЗерцалом чистой красоты!Но и убийственно, и хладноРазворожились вы теперь.Безжалостно и беспощадноПред ним захлопнули вы дверь,Сыны существенности жалкой,Дверь в тихий мир мечтаний, жаркой! —И грустно, медленной стопойРуины путник покидает;Клянется их забыть душой;И всё невольно помышляетО жертвах бренности слепой.

КАРТИНА XVI

Ушло два года. В мирном ЛюненсдорфеПо-прежнему красуется, цветет;Всё те ж заботы, и забавы те жеВолнуют жителей покойные сердца.Но не по-прежнему в семье Вильгельма:Пастора уж давно на свете нет.Окончив путь и тягостный, и трудный,Не нашим сном он крепко опочил.Все жители останки провожалиСвященные, с слезами на глазах;Его дела, поступки поминали:Не он ли нам спасением служил?Нас наделял своим духовным хлебом,В словах добру прекрасно поучая.Не он ли был утехою скорбящих;Сирот и вдов нетрепетным щитом. —В день праздничный, как кротко он, бывало,Всходил на кафедру! и с умиленьемНам говорил про мучеников чистых,Про тяжкие страдания Христовы,А мы ему, растроганны, внимали,Дивилися и слезы проливали.От Висмара когда кто держит путь,Встречается налево от дорогиЕму кладбище: старые крестыСклонилися, обшиты мохом,И времени изведены резцом.Но промеж них белеет резко урнаНа черном камне, и над ней смиренноДва явора зеленые шумят,Далеко хладной обнимая тенью. —Тут бренные покоятся останки Пастора.Вызвались на свой же счетСооружить над ним благие поселянеПоследний знак его существованьяВ сем мире. Надпись с четырех сторонГласит, как жил и сколько мирных летПровел на пастве, и когда оставилСвой долгий путь, и богу дух вручил. —И в час, когда стыдливый развиваетРумяные восток свои власы;Подымется по полю свежий ветер;Посыплется алмазами роса;В своих кустах малиновка зальется;Полсолнца на земле всходя горит; —К нему идут младые поселянки,С гвоздиками и розами в руках.Увешают душистыми цветами,Гирландою зеленой обовьют,И снова в путь назначенный идут.Из них одна, младая, остаетсяИ, опершись лилейною рукой,Над ним сидит в раздумьи долго, долго,Как будто бы о непостижном мыслит.В задумчивой, скорбящей деве сейКто б не узнал печальныя Луизы?Давно в глазах веселье не блестит;Не кажется невинная усмешкаВ ее лице; не пробежит по нем,Хотя ошибкой, радостное чувство;Но как мила она и в грусти томной!О, как возвышенен невинный этот взгляд!Так светлый серафим тоскуетО пагубном паденьи человека.Мила была счастливая Луиза,Но как-то мне в несчастии милее.Осьмнадцать лет тогда минуло ей,Когда преставился пастор разумный.Всей детскою она своей душойБогоподобного любила старца;И думает в душевной глубине:“Нет, не сбылись живые упованьяТвои. Как, добрый старец, ты желалНас обвенчать перед святым налоем,Навеки наш союз соединить.Как ты любил мечтательного Ганца! А он…”Заглянем в хижину Вильгельма.Уж осень. Холодно. И дома онВытачивал с искусством хитрым кружкиИз крепкого с слоями бука,Затейливой резьбою украшая;У ног его свернувшися лежалЛюбимый друг, товарищ верный, Гектор.А вот разумная хозяйка БертаС утра уже заботливо хлопочетО всем. Толпится также под окномГусей ватага долгошейных; так жеНеугомонные кудахчут куры;Чиликают нахалы воробьи,Весь день в навозной куче роясь.Видали уж красавца снигиря;И осенью давно запахло в поле,И пожелтел давно зеленый лист,И ласточки давно уж отлетелиЗа дальние, роскошные моря.Кричит разумная хозяйка Берта:“Так долго не годится быть Луизе!Темнеет день. Теперь не то, что летом;Уж сыро, мокро, и густой туманТак холодом всего и пронимает.Зачем бродить? беда мне с этой девкой;Не выкинет она из мыслей Ганца;А бог знает, он жив ли, или нет”.Не то совсем раздумывает Фанни,За пяльцами сидя в своем углу.Шестнадцать лет ей, и, полна тоскиИ тайных дум по идеальном друге,Рассеянно, невнятно говорит:“И я бы так, и я б его любила”. —

КАРТИНА XVII

Унывна осени пора;Но день сегоднишний прекрасен:На небе волны серебра,И солнца лик блестящ и ясен.Один дорогой почтовойБредет, с котомкой за спиной,Печальный путник из чужбины.Уныл, и томен он, и дик,Идет согнувшись, как старик;В нем Ганца нет и половины.Полупотухший бродит взорПо злачным холмам, желтым нивам,По разноцветной цепи гор.Как бы в забвении счастливом,Его касается мечта;Но мысль не тем уж занята. —Он в думы крепкие погружен.Ему покой теперь бы нужен.Прошел он дальний, видно, путь;Страдает больно, видно, грудь;Душа страдает, жалко ноя;Ему теперь не до покоя.О чем же думы крепки те?Дивится сам он суете:Как был измучен он судьбою;И зло смеется над собою,Что поверял своей мечтойСвет ненавистный, слабоумной;Что задивился в блеск пустойСвоей душою неразумной;Что, не колеблясь, смело онСим людям кинулся в объятья;И, околдован, охмелен,В их злые верил предприятья. —Как гробы холодны они;Как тварь презреннейшая низки;Корысть и почести одниИм лишь и дороги, и близки.Они позорят дивный дар:И попирают вдохновенье,И презирают откровенье;Их холоден притворный жар,И гибельно их пробужденье.О, кто б нетрепетно проникВ их усыпительный язык!Как ядовито их дыханье!Как ложно сердца трепетанье!Как их коварна голова!Как пустозвучны их слова!И много истин он, печальный,Теперь изведал и узнал,Но сам счастливее ли сталВо глубине души опальной?Лучистой, дальнею звездойЕго влекла, тянула слава,Но ложен чад ее густой,Горька блестящая отрава. —Склоняется на запад день,Вечерняя длиннеет тень.И облаков блестящих, белыхЯрчее алые края;На листьях темных, пожелтелыхСверкает золота струя.И вот завидел странник бедныйСвои родимые луга.И взор мгновенно вспыхнул бледный,Блеснула жаркая слеза.Рой прежних, тех забав невинныхИ тех проказ, тех дум старинных —Всё разом налегло на грудьИ не дает ему дохнуть.И мыслит он: что это значит?..И, как ребенок слабый, плачет.

ДУМА

Благословен тот дивный миг,Когда в поре самопознанья,В поре могучих сил своих,Тот, небом избранный, постигЦель высшую существованья;Когда не грез пустая тень,Когда не славы блеск мишурныйЕго тревожат ночь и день,Его влекут в мир шумный, бурный;Но мысль и крепка, и бодраЕго одна объемлет, мучитЖеланьем блага и добра;Его трудам великим учит.Для них он жизни не щадит.Вотще безумно чернь кричит:Он тверд средь сих живых обломков.И только слышит, как шумитБлагословение потомков.Когда ж коварные мечтыВзволнуют жаждой яркой доли,А нет в душе железной воли,Нет сил стоять средь суеты, —Не лучше ль в тишине укромнойПо полю жизни протекать,Семьей довольствоваться скромнойИ шуму света не внимать?

1 2 3 4

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Ганс Кюхельгартен

Гоголь Николай Васильевич

Шрифт: