Чтение онлайн

Мать и сестра схватили его за руки. Руки были холодны как лёд, и так же холоден был тон его голоса, когда он заговорил:

— Всё кончено, и мы должны навсегда расстаться!

— Реймар! — воскликнули в один голос обе женщины.

Но он продолжал, качая головою:

— Иначе и быть не может; я уже никогда более не войду в этот дом.

— Нет, нет! — рыдая, стала ему говорить мать. — Это не может, не должно так быть! Бог этого не допустит!

— Может ли Бог научить людей разуму! — сказал Реймар с горечью.

— Ты не должен так близко к сердцу принимать слова отца! — доказывала ему мать, между тем как Гильдегарда нежно его обнимала. — С ним в последнее время что-то происходит странное. Его, бедного, тяготят какие-то большие невзгоды! Вот почему мы все и должны быть к нему снисходительны, ведь ты же знаешь, что любовью всего можно достигнуть; а ты, Реймар, я это знаю, ты ведь любишь отца всем сердцем.

— О, матушка! — в отчаянии вскричал Реймар. — Зачем ты мне об этом напоминаешь! Вот, возьми мой кинжал, вонзи мне его в сердце да потом и уверяй меня в твоей любви. Нет, нет, — закончил он, дико оглядываясь кругом, — нельзя шутить с тем, что есть у человека самого святого!

— Недобро звучат твои слова! — сказала Гильдегарда, боязливо отстраняясь от своего брата. — Дикой ненавистью горит твой взор. Боже ты мой! Да что же случилось?

— Сын потерял отца! — с усилием проговорил Реймар и громко зарыдал, закрыв лицо обеими руками.

— Царь мой небесный, — жалобно проговорила мать, — что же это творится на свете? Ярость во взорах — и потом слёзы, жёсткие, грубые речи — и такие трогательные слова...

— Что же удивляет вас? Гнев разрывает моё сердце, и я всё же не могу без слёз помыслить о том, что у меня нет более отца.

— Да скажи, по крайней мере, что произошло между тобою и отцом? — допрашивала мать. — Расскажи нам всё, чтобы мы могли как-нибудь вас с отцом примирить!

— Никакое примирение между нами невозможно!

— Как? Почему же? — воскликнули почти одновременно и мать, и дочь.

— Потому что мне оно противно! — горячо воскликнул Реймар. — Потому что здесь у меня земля под ногами горит, потому что я должен стереть в своём сердце всякое воспоминание об этом доме, чтобы мне опять жизнь показалось мила, потому что...

— Остановись, — сказала мать, — не бери греха на душу перед Богом и перед отцом своим!

— Перед отцом! — с горькой усмешкой произнёс Реймар. — Но зачем мы станем понапрасну тратить слова: моё решение принято твёрдо и бесповоротно... Иду по белу свету искать того, который...

Он не кончил фразы, но поднял правую руку, как бы произнося какую-то страшную клятву, которую неслышно шептали его уста.

— Так скажи же нам, пожалуйста, почему это между тобою и отцом твоим не может произойти примирения? — продолжала допрашивать сына фрау Мехтильда.

Быстро откинул Реймар волосы, покрывавшие ему лоб, и, указывая рукою, проговорил:

— Видишь ли ты здесь это жгучее красное пятно? Это удар отцовской руки, который горит у меня на лице и вечно будет гореть. Понимаете ли вы теперь, почему я навсегда покидаю этот дом? Я никогда не был о себе особенно высокого мнения. Виноват ли я в том, что отец преувеличивал мои достоинства? Я допускаю, что провинился в действии необдуманном; но этим я ещё не заслуживал того, чтобы мой отец нанёс мне такое страшное оскорбление! Будь я не плоть от плоти его, — видит Бог! — он дорого поплатился бы за это оскорбление! Ну, а так как он отец, то я должен стерпеть эту смертную обиду. Но всякая кровная связь отныне между нами порвана.

На всё это мать и дочь могли отвечать только слезами, а не словами. Они чувствовали, что счастливые семейные узы порваны и ангел мира отлетел от дома, в котором доселе царил любовь и преданность.

Да! Счастье исчезло, как тот луч солнца, который сегодня утром так прихотливо играл и переливался в мрачной конторе богатого купца. Теперь он там стоял один-одинёшенек у открытого окна; взгляд его был мрачен и лоб покрыт глубокими морщинами тяжкого раздумья. Вся длинная вереница прожитых им лет проходила перед ним в его воспоминаниях, со всеми её печалями и радостями, какие Бог нам посылает, ибо «старый Бог ещё жив»... Так гласит надпись на камне, вырезанная под торговой маркой Госвинов.

«Но жив ли он ещё в твоём сердце, Госвин Стеен?» — казалось, спрашивал купца какой-то внутренний голос.

И вдруг он отпрянул от окна — тень, мелькнувшая мимо окна, его испугала. То был отлетавший его добрый ангел — его единственный сын, покидавший и дом отца, и родной город.

Осенний день был сумрачен и наводил невыносимую тоску на душу. Нигде во всём ландшафте ни малейшего признака жизни. Даже море, охваченное с трёх сторон далеко выступившими скалистыми и лесистыми вершинами северо-западной части Шонена, покоилось в своих берегах так неподвижно, как будто никогда ни одна волна не рябила его поверхности. Тростники и камыши у берега, не колеблемые никаким ветром, словно замерли около угрюмых и голых скал. На прибрежье лежал несчастный челнок — единственный признак близости жилья и присутствия человека среди этой мёртвой природы. Изредка взмоет над морем чайка и сделает два-три круга над водою, либо ястреб спугнёт диких уток и заставит их попрятаться в камыши. И вне этого — полное молчание, полное отсутствие жизни и в природе, и в этих скалах, покрытых жалким папоротником и вереском, поросших на вершине старым и мрачным лесом.

По этому лесу бродил какой-то одинокий пришелец, нетерпеливо и беспокойно поглядывая на море.

Судя по его одежде, он мог принадлежать и к высшему слою общества, хотя загрубелое лицо его несколько противоречило этому предположению.

Он, очевидно, кого-то ожидал, потому что всё кружил около одного места, с которого виден был Норезунд. Он поглядывал вдаль и видел, как многие корабли выходили из Копенгагенской гавани, но ни один из них не направлялся на Шонен.

С досадой отворачивался он от моря, ходил некоторое время по лесной тропинке и проклинал тишину и одиночество, среди которых так громко говорит наш внутренний голос, напоминая всё то, что заглушает в нас шум и плеск житейского моря.

С удвоенным нетерпением возвращался он к прежнему месту своих наблюдений... Наконец-то показалось какое-то тёмное судно, которое направлялось на Шонен. Но оно выходило не из Копенгагена, а шло откуда-то с севера. Пониже Гельсингборга оно остановилось на самой середине течения, спустило лодку, и в ней отплыл от судна какой-то человек. Ещё издали он махал рукою и кивал нетерпеливо ожидавшему на берегу человеку, наконец, подплыл к берегу и привязал челнок к старому пню.

— Долгонько вы, — сказал ему ожидавший на берегу.

— Немудрено. Далеко объезжать пришлось! — отвечал новоприбывший, человек очень неказистой и даже неприятной наружности. На его небольшом коротком теле неуклюже была посажена огромная голова. Низкий лоб, резкие скулы, плоский нос и узкие глаза придавали его лицу сходство с монгольским типом. Жидкая бородка и косматые чёрные волосы дополняли физиономию приезжего.

— Я думал, что вы придёте из Копенгагена, — сказал, помолчав, товарищ.

— Нет, мейстер Нильс, — с усмешкою отвечал другой, видимо, смелый и бесстрашный искатель приключений, — я всё держался в норвежской столице, в королевском городе Осло.