Чтение онлайн

— И я понимаю почему: потому что ваше внутреннее сознание не могло бы оправдать вашей суровости.

— Вот ведь я так радовался нашему свиданию, — сказал хозяин дома нерешительно, — а вы... вы непременно хотите возбудить во мне желчь даже и в этот хороший миг!

Тидеман медленно покачал головою, а затем, положив руку на плечо Стеена, сказал:

— Вы странный человек! Какой же отец не слышит с радостью добрые вести о сыне! Тучки набегают иногда во всякой семейной жизни. Так оно и должно быть; а то мы бы избаловались солнцем вечного, немеркнущего счастья. Но буря должна миновать, и небо должно опять проясниться. А вы всё ещё держите грозу в сердце, и даже голос ваш напоминает раскаты отдалённого грома.

Госвин Стеен хотел что-то возразить, но гость продолжал:

— Нет, нет, старый друг, вы должны подчиниться великой заповеди всепрощающей любви; вспомните: «Остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим!» Смотрите, я ещё раз сегодня же возвращусь к этому предмету разговора, а теперь готов поступить по вашему желанию и перейти к другому.

И почтенный Тидеман стал весело разговаривать с Гильдегардой, заставил её забыть о слезах, заставил смеяться своим шуткам. И сам хозяин дома, невольно поддаваясь чужой весёлости, несколько повеселел, а фрау Мехтильда, по временам заглядывавшая в комнату, принимая участие в общем разговоре, так и сияла счастьем, потому что не могла не заметить поразительную перемену, произведённую гостем в её муже.

Наконец, все её занятия на кухне были окончены, и она весьма грациозно подала руку гостю, чтобы провести его в столовую, лучшую комнату дома, отличавшуюся от всех других своим пышным убранством. Это убранство могло, действительно, дать некоторое понятие о богатстве старинного торгового дома. Стены столовой были покрыты богатой резьбою, полы устланы пёстрыми коврами, а высокие поставцы по углам гнулись под тяжестью прекрасных серебряных и золотых сосудов. Окна, с тонкими и узорчатыми свинцовыми оконницами, пропускали свет сквозь причудливо расписанные стёкла, в то время составлявшие очень дорогую и редкую роскошь даже и в богатых бюргерских домах.

Обширный дубовый стол был покрыт скатертью, спускавшейся почти до пола; на самой середине стола солонка, около которой положены были хлебы самых разнообразных форм. Столовый прибор состоял из глиняной расписной посуды, покрытой глазурью, из оловянных сосудов и серебряных ложек и ножей. Вилок за столом не полагалось: они вошли в употребление не ранее конца XVI века.

Прежде чем вся семья села за стол, старик Даниэль принёс обычные сосуды с водой для мытья рук и полотенца.

А затем началось угощение гостя теми лакомыми блюдами, которые фрау Мехтильда успела изготовить, воспользовавшись коротким промежутком времени до обеда.

Богатство дома ощущалось и в тех прекрасных винах, которые хранились в домашнем погребе, и Тидеман особенно охотно подливал себе старого красного вина, вскипячённого с какими-то специями. Вообще, заметно было, что гость любит покушать и выпить лишнюю чару, если его не отвлекали от этого удовольствия более важные дела. Но — при своей педантической преданности делу — он, конечно, мог сам себе позволить лишь очень редко это удовольствие, и тем более доставляло оно ему наслаждение. Для каждой хорошей хозяйки дома возможность угостить г-на Тидемана была бы положительным счастьем! Он всего отведал и всё умел похвалить. Но более всего удостоил похвалами тот ароматный напиток, который фрау Мехтильда поднесла своему гостю после обеда. Она особенно гордилась тем, что редкий рецепт, по которому этот напиток изготовлялся, происходил ещё из римской древности, и к ней самой перешёл по наследству от отца, богатого Вульфа фон Вульфмана.

— Воздай вам Бог за всё то удовольствие, которое вы мне сегодня доставили! — сказал Тидеман, обращаясь к хозяйке дома. И с этими словами он осушил свой бокал и поднялся из-за стола. — В виде благодарности позвольте же мне исполнить обещание и рассказать вам о похвальном поступке вашего сына, который мужеством своим спас мне жизнь.

Хозяин дома во время рассказа гостя с недовольным видом отвернулся в сторону; но зато в глазах жены его и дочери засветилась самая искренняя радость. Когда же дело дошло до упоминания имени Кнута Торсена, Госвин Стеен встрепенулся. Тидеман это заметил, хотя и не выказал этого, и, по-видимому, продолжал свой рассказ, только обращаясь к матери и дочери.

— Ну, а теперь скажите же, старый друг, — сказал он по окончании рассказа Госвину Стеену, — разве в данном случае Реймар не поступил как истинно храбрый и благородный человек?

— Это нимало не заглаживает той трусости, которую он позднее выказал, — резко отозвался Стеен. — Разве не бывает и того, что человек, удостоившись лавров за один из своих подвигов, потом умирает презренный и забытый всеми!

— Так расскажите же по крайней мере, в чём именно заключается провинность Реймара! — добавил Тидеман.

— Здесь не место говорить об этом, — отвечал Стеен, который, видимо, начинал выказывать сильное волнение. — Если вы хотите сойти со мною в мою контору, то я охотно готов отвечать вам на ваши вопросы.

Тидеман согласился на предложение и стал прощаться с хозяйкой дома и её дочерью.

— Я надеюсь, — сказал он им с дружеской искренностью, — что увижусь с вами вскоре и час свидания, конечно, уже не будет более смущён никакими тяжёлыми впечатлениями...

При этом он взглянул в сторону хозяина дома, который нетерпеливо ожидал его на пороге столовой.

Молча спустились друзья с лестницы вниз, и даже после того, как они пришли в контору и сели, ни один из них не решался начать речь первый.

Наконец молчание прервал Госвин Стеен, сказав:

— Хотя и неохотно возвращаюсь к этим воспоминаниям, однако же вы должны знать те основания, которые побудили меня к разрыву с сыном; потому что я желаю оправдаться перед вами.

— Поверьте, что я всё, что вы пожелаете сказать, выслушаю с величайшим участием, — отвечал Тидеман, внимательно вглядываясь в своего друга.

Госвин сделал над собою усилие, чтобы овладеть собою, но это было нелегко. По крайней мере его голос дрожал, когда он заговорил:

— Любекский военный корабль, высланный в Норезунт для защиты Бойской флотилии, стал на якорь близ лесистого берега, когда бойские корабли уже показались на горизонте, в Каттегате. В то же самое время из Скельтервига неожиданно явился разбойничий корабль, подошёл к нашему военному кораблю, и капитан военного любекского корабля (я тогда ещё называл его своим сыном!) так перепугался предстоявшей ему схватки, что поскорее поднял паруса и предался постыднейшему бегству, оставив несчастную Бойскую флотилию на произвол судьбы. Ну, что же вы скажете, дорогой друг? Разве же честный, уважающий себя человек, которому поручена охрана драгоценного груза на Бойском флоте, может поступить таким образом? Или, может быть, и вы тоже не откажетесь этот способ действия назвать не более как подлой трусостью?!

Тидеман, по обычаю своему, сидел откинувшись на спинку стула и внимательно рассматривал свои ногти. Прошло несколько минут прежде, нежели он ответил:

— Скажите, пожалуйста, от кого же вы получили такие подробные сведения об этом поступке вашего сына? Сколько я знаю, из всех бывших на Войском флоте до сих пор никто ещё не вернулся?

— Я получил эти сведения от человека, который был очевидцем события! — с некоторым смущением отозвался Стеен.

— Ну, а вы твёрдо убеждены в том, что этот свидетель — честный человек? — продолжал далее допрашивать Тидеман, всё пристальнее вглядываясь в лицо Стеена.