Чтение онлайн

На фоне разодетых бабушки и мамы я выглядел пастухом. Не надо было, конечно, рисовать себя в старой школьной гимнастерке, — обычно я надевал ее только дома, возвратившись с уроков. Гораздо приятнее было бы красоваться в новой курточке, купленной мне дядей Абу…

И тут я растерянно замер. Дядя Абу — но ведь я забыл нарисовать его! Вай, что за память у меня?! Не память, а луттарг! [13]

«Куда же поместить дядю?» — мучительно думал я.

Дядя старше мамы, и почетнее было бы устроить его рядом с папой. Но для этого пришлось бы все делать заново.

«Не буду, — решил я. — Нарисую дядю Абу над левым папиным плечом».

В жизни дядя Абу высокий и худой. Голова у него маленькая. Он носит усы, а редкие волосы зачесывает на пробор. Но во всех этих приметах ничего особенного нет. А есть у дяди Абу примета удивительная — его пальцы. Вы бы посмотрели на эти пальцы и вовек их не забыли! Длинные-предлинные и все в утолщениях, словно ряд косточек на бухгалтерских счетах.

Дядя Абу гордится своими пальцами. Они у него здорово к канцелярской работе приспособлены. Во-первых, двумя пальцами он сразу захватывает все десять косточек на проволочке. Во-вторых, утолщения помогают ему одновременно двигать косточки, на которых единицы отсчитываются, и те косточки, на которых ведется счет десяткам, и наконец, те косточки, которыми сотни определяют…

Рисуя дядю, я старался не отступать от оригинала, — наметил циркулем круглую голову, потом разделил волосы на пробор и даже украсил китель двумя красными полосками — свидетельство того, что на фронте дядя Абу был дважды ранен. Об утолщениях на пальцах я тоже не забыл.

«Вот теперь вся родня вместе!» — сказал я себе, счастливо улыбаясь.

Хорошее дело сделал! Мне пришло в голову, что такое дело украсит графу «Приход» в «Амбарной книге». «Вечером надо будет записать», — подумал я.

«Вся родня!» — повторил я, любуясь портретом.

Но разве это вся родня? А мамин папа — дедушка Саид? А младший брат мамы и дяди Абу — буровой мастер нефтеразведки Тимур? А жена Тимура — геофизик Айша? А внучатый племянник бабушки, из-за которого она недавно устраивала той и который подарил нам сейчас осла? А папин двоюродный брат — майор авиации Темирсултан? А жена Темирсултана — Анна Николаевна?

Я перевел дух. Ну и родственников у нас! Разве все они уместятся на портрете? Конечно, если рисовать только головы, причем делать эти головы не больше пуговиц, тогда, может быть, уместятся.

Однако список родственников на Анне Николаевне не кончался. Откуда-то выплыло имя Дауда. Кто он такой, этот Дауд? То ли троюродный племянник бабушки, то ли двоюродный племянник мамы? Потом вспомнилась Савдат. В памяти удержалось ее широкое лицо с бородавкой на щеке. Но кем приходится Савдат мне, бабушке и маме — хоть убей, я вспомнить не мог!..

За Савдат родственники повалили пчелиным роем: дядя Бийберд, тетя Яха, брат Усман, сестра Хамсат, дядя Жамбот, тетя Гошмаха, дедушка Гири…

«Постой, постой, — остановил я себя. — Этот дедушка Гири мне совсем и не дедушка. Он мне троюродный брат, хотя и старый…»

Тут я понял: с нашим тайпом [14] лучше не связываться — если всех рисовать, никакой бумаги не хватит!

Я снова повесил портрет на стену и, с трудом оторвавшись от него, принялся с нетерпением ждать прихода бабушки и мамы. То-то они удивятся! И, может быть, наконец, вместо обычного «дуралей» я услышу от бабушки: «Джигит!»

А что, разве я не достоин похвалы? Достоин! Такого хорошего семейного портрета нет ни у кого в нашем ауле!..

На улице громко заскрипела калитка. Послышался раздраженный голос бабушки:

— Куда тебя несет, шайтан проклятый?

Я насторожился. Любопытно, кого это еще бабушка кличет шайтаном?

— Чтоб ты пропал! — продолжала горячиться бабушка. — Чтоб тебе не видеть счастливого дня! Измучил совсем… И зачем только я согласилась взять тебя? Ничего, будешь под рукой вора и мошенника Касума — станешь как шелковый…

«Бабушка осла привела», — догадался я.

Все получилось не так, как я задумал. Бабушка и мама даже не догадались посмотреть на групповой портрет. Обе, не успев появиться, своими делами занялись. Бабушка разожгла огонь в очаге, потом отправилась в хлев, и вскоре оттуда донеслось: «Стой! Вот упрямый шайтан! Сказано тебе, стой на месте!» Это она воевала с ослом.

Мама взглянула на меня мельком и спросила:

— Ты не заболел, сынок?

Наверное, вид у меня был усталый и в глазах расстройство, вот она это и заметила.

— Нет, — ответил я.

— А что делал сегодня?

— Ничего особенного… Рисовал…

Я надеялся, что хотя бы сейчас мама сделает шаг мне навстречу, спросит, что именно я рисовал. Тогда можно будет ответить. Конечно, сюрприза уже не выйдет. Ну и пусть! В конце концов, я не виноват, что бабушка и мама замечают у меня только плохое, а хорошее — хоть ты что! — не видят.

Но готовый ответ так и не сорвался с моего языка. Мама больше вопросов не задавала. Она занялась шитьем.

Чуть позже на улице послышались тяжелые шаги, и в дверях появился дядя Абу.

— Добрый вечер, — поздоровался он и окинул быстрым, хозяйственным взглядом всю «залу», словно проверял — на месте ли буфет, точно ли посередине лежит дорожка и не подевалась ли куда-нибудь наша люстра.

Видно, никаких плохих перемен он не заметил. Тогда он прошелся по комнате, приминая дорожку большими ботинками, как бы между прочим отвел в сторону одну из занавесок, закрывавших вход к бабушке, и заглянул туда.

Я замер. На лице у меня сама собой появилась улыбка: наконец-то сейчас дядя увидит групповой портрет и ахнет от восхищения!

— Что такое? — сказал дядя. — Кто это испортил портрет?

Он произнес эти слова совсем тихо, но они отдались во мне громом. Испортил? Почему испортил? Что это дядя Абу говорит?

— Ва, женщины, идите сюда! — уже громче произнес дядя Абу. Он волновался и из-за этого теребил свой ус.

На одну минутку я ослеп и оглох. Мне показалось, что я падаю вниз, лечу в темном, густом, как кисель, пространстве.

Но вот мгла разорвалась, и в чистом просвете возникли лица бабушки, мамы и дяди Абу.