Чтение онлайн

В 1890 - 1896 годах Эртель жил близ Воронежа, на хуторе Емпелево (ныне пос. Трудовое Новоусманского района). Здесь им были созданы роман "Смена" и повесть "Карьера Струкова". Как всегда, много времени он отдает переписке, заменявшей ему личное общение.

Его письма интересны и как исповедь души, и как документы своего времени, и, наконец, как свободный от цензуры комментарий к собственным произведениям. Из писем мы узнаем, в частности" о его помощи воронежским крестьянам в неурожайные 1891 - 1892 годы (были спасены тысячи людей), подвижническом деле открытия школы для детей бедняков (отмеченная мемориальной доской, она сохранилась в селе Макарье и поныне), хлопотах по укреплению финансового положения публичной библиотеки и других благородных начинаниях.

Общественным заботам он умел отдаваться до самозабвения. Для спасения крестьянских жизней Эртель влез в долги (десять тысяч рублей), и, чтобы как-то выпутаться из них и обеспечить семью, он вынужден был в 1896 году занять место управляющего имением Хлудовых в Моршанском уезде Тамбовской губернии, позже Пашкова и других чужих владений. Уход из литературы он переживал мучительно. В одном из писем к жене тех лет он рассказывает, в какую хозяйственную "кашу" он попал: "Берет иногда тоска, и вкус каши становится отвратительным, и убежал бы от нее на край света, но... куда убежать от железного закона необходимости..."

Исследователи творчества Эртеля давно пытались проникнуть в причины его молчания в литературе в последний период жизни. Высказывались самые различные мнения. Между тем он сам разъяснил этот сложный вопрос в неопубликованном письме к дочери Наталии от 23 ноября 1903 г. (хранится в частной коллекции). В ответ на ее упреки в том, что отец вместо литературных занятий ведет "противные пашковские дела", Эртель скромно оценивает свой талант по сравнению с Достоевским, Л. Толстым, Тургеневым, Чеховым и исповедуется: "...свойство и характер моего писательского дарования всегда были "антицензурны", т. е. меня всегда влекло к общественным и политическим темам, а не психологическим, в России же при настоящих и давнишних цензурных условиях этого касаться можно с такою преувеличенной осторожностью, что получается какая-то слабая дребедень..." Тут же Эртель подчеркивает унизительную зависимость русского художника-разночинца от "денежного мешка" и оправдывает свои занятия сельским хозяйством возможностью непосредственно видеть живую действительность и практически положительно влиять на судьбы людей, при этом радуясь, что. "много видишь нового, глубоко интересного, никогда не испытанного". Уход писателя из литературы имел, конечно, и более глубокие причины, коренящиеся не только в его личной судьбе, но и в кризисе русского общества, стоявшего тогда на трудном социально-экономическом распутье. Характерно, что Эртель в то время внимательно наблюдал за возраставшим рабочим движением, о чем свидетельствует его незаконченная повесть "В сумерках" (1898). В ней интересно намечен привлекательный образ руководителя социал-демократического рабочего кружка Филатова, прошедшего тернии революционного народничества, познавшего горечь разочарований, но не разменявшего светлые идеалы борьбы на мещанское благополучие и "малые дела".

Повесть "В сумерках" и другие факты подтверждают интерес писателя к новой общественной силе, его стремление глубоко разобраться в складывающейся социально-экономической обстановке. Он выступал противником частного капитала. "Я думаю, - писал он В. Г.

Черткову 7 сентября 1888 года, - что со временем так и будет: будет государственная или общественная собственность и будут пользоваться ею те, кому она нужна для поддержания существования своего и своей семьи". Он утопически надеялся на рост внутренней культуры личности и гуманизм общества. Увы, заповедь "Не убнй!" оказалась идеальной мечтой слишком доброго сердца. Путь же нравственного самоусовершенствования на толстовский лад, отмечал он, "меня мало интересует". Выхода из противоречий он не находил. Наступил духовный кризис.

В последние годы жизни писатель обращался к книгам В. И. Ленина, интересовался социал-демократической программой, о которой говорил: "Тут ключом бьет живая мысль, тут сила и дерзость.

А это важнее всего". Несмотря на болезнь, горечь утраты близких (смерть сына, а позже близкого друга), он оптимистично смотрел в будущее. В письме к И. И. Горбунову-Посадову от 22 января 1904 года, сетуя на душевную "маету", он тем не менее писал: "...одна лишь радость впереди - восклицать вместе с волшебником Пушкиным:

"Здравствуй, племя младое, незнакомое!.." Потому что верю, что это "племя" лучше, сильнее, умнее нас. То есть в передовых-то своих фалангах..."

Личность Эртеля удивительно светлая, несмотря на выпавшую ему нелегкую судьбу. Литераторы-современники - среди них И. А. Бунин - помнили его как обаятельного, остроумного собеседника, человека неподкупной честности и строгой принципиальности; деятели революционного движения высоко ценили его общественную беспокойную совесть; люди хозяйственные восхищались его обширными познаниями в земледелии и организаторскими способностями недаром молва закрепила за ним репутацию "Петр I в сельском хозяйстве", родные и близкие находили в нем душевного и заботливого отца, щедрого и чуткого друга - никто из хорошо знавших его современников не сказал о нем худого слова.

Умер Эртель в феврале 1908 года в Москве. Не выдержало сердце. Похоронили его рядом с могилой А. П. Чехова на Новодевичьем кладбище.

3

Роман "Гарденины" (1889) - многоплановая художественная панорама пореформенной действительности. Он охватывает почти пятнадцать лет истории русской деревни - с начала 70-х до середины 80-х годов. Уже одно только "население" романа (более ста персонажей) говорит, как заметил Н. Е. Каронин-Петропавловский сразу же по выходе "Гардениных", что "это произведение, каких давно уже у нас не было".

Эртель поставил перед собой сложную задачу - нарисовать смену крепостнической общественной формации капиталистическим укладом жизни, показать ломку нравственно-психологического мира людей переходной эпохи. "Весь замысел романа в том и состоит, - писал Эртель В. Г. Черткову 18 ноября 1888 года, - чтобы показать подводное течение новых мыслей и новых понятий, воспрянувших и забродивших в нашей глуши после великой реформы (разумею освобождение крестьян), мыслей и понятий хороших и дурных. Замысел романа - как эти новые, и хорошие и дурные, мысли возрастали и брали соки из старой, дореформенной, униженной и развращенной крепостничеством почвы, и из почвы и под ярмом рабства до великой степени сохранившей чистоту и целостность".

К осуществлению своей "мечты о романе" писатель шел почти десять лет через собственный жизненный и художественный опыт, через трудные раздумья о судьбах классов и сословий в период нарастания, а затем спада общественного движения, когда, по известным словам Л. Толстого, в России "все... переворотилось и только укладывается".

"Гарденины" выросли из эртелевских очерков "Последние барские люди", печатавшихся в газете "Русские ведомости", и практически создавались в сравнительно короткое время, но это только внешняя сторона рождения романа, внутренняя же работа продолжалась долго и напряженно - то было стремление осознать ведущие силы жизни, способные изменить "матушку Россию". Эти силы Эртель видел в любви и познании, причем эти два начала, по его убеждению, должны быть в человеке неразрывно связаны. Иначе говоря, для здорового роста общества нужны апостолы-праведники и интеллигентыработники. Такая философия (здесь она несколько спрямлена) страдает абстрактностью, ибо в ней мало задействована та самая социальная действительность, рыцарем которой в искусстве Эртель всегда выступал. Противник застывших теоретических формул в жизни ("У меня органическое отвращение ко всем талмудам, ко всем замкну-гостям, высокомерностям и окоченелостям", - заявлял он), писатель, естественно, не воплотил их и в романе, отдав предпочтение диалектике бытия. Главы, в которых автор остается верен не надуманной, а истинной правде, оказываются исполнены и правды художественной, когда же сочиненная мораль все же берет верх, страницы произведения тускнеют.

Обозначенные выше авторские идеи воплощены в образах сына управителя барского имения Николая Рахманного и столяра Ивана Федотыча. Первая фигура проходит через все повествование. Перед нами - история души Николая Рахманного, вначале диковатого в понятиях и нравственно чистого героя, овладевшего затем книжными знаниями самоучки-разночинца, прошедшего многие соблазны патриархально-мещанского захолустья. Эртель великолепно рисует становление характера Николая, в котором угадывается немало автобиографических черт. Поначалу это "молодой, сильный и красивый дубок", растущий без особых печалей и забот. "В его душе, - пишет Эртель, - было как будто сложено известное количество взглядов, понятий, верований и лежало там не прибранное и не пересмотренное, но в покое". Но вот этот девственный покой нарушен. Управляющий гарденинской вотчиной Мартин Лукьяныч дает сыну первые уроки "политики" в обращении с крестьянами, прививает ему Зачатки выгодной рабской психологии, учит хитрой механике затягивать петлю на шее вчерашнего крепостного мужика. Наука первого барского слуги внешне "божецкая": нужен работнику кредит - пожалуйста, требуется сенокос - изволь, земли не хватает - бери, но только чтоб страх у народа был, чтоб пикнуть не могли, когда на барщину или другие повинности гонят, иначе петля мгновенно затянется. "Деревня у нас вот где (Мартин Лукьяныч сжал кулак). Ежели стиснуть - пошевелиться невозможно. Одним водопоем можно ее свету сжить". Николай Рахманный внутренне протестует против такой "политики", но его бунт пока не идет дальше пререканий с мудрым и жестоким отцом, под игом которого трепещет вся гарденинская дворня.

Но старая деревня только с виду крепка, ее устои уже подгнили, и она трещит под напором новых веяний: узаконенная кабала помещика заменена властью рубля, поднимает голову кулак, ропщет на хозяев работник, собирается "в казаки" обнищавший мужик, вырывается из плена семейного деспотизма крестьянский сын... Эртельвсесторонне и психологически тонко рисует нарастающий процесс гибели общинной деревни, цепляющейся за обветшалые порядки. "Тоже сказывали - воля, а заместо того всё на господ хрип гнем", - говорит молодой мужик Андрон. Он обращается к "миру" с просьбой отделить его семью от деспота-отца. Сцены скандала строптивца с родителем-"жилой", а затем сельского схода, решающего вопрос впользу непокорного сына, прекрасно демонстрируют талант реалистабытописателя, хорошо видевшего экономические и нравственные сломы прежней деревни." Ну, времечко наступило!" - сокрушается "великолепный холуй", дворецкий Климон Алексеич, подмечая "смуту".