Чтение онлайн

Витан был наскоро созван и пред ним явились среди других Моркар и Эдвин; Карадок, предвидя, что дело не дойдет до войны, с досадой отправился обратно в Виллис.

На этот раз собрание было гораздо многолюднее, чем во время суда над обвиненным Свейном, потому что границы гласности были расширены из-за важности обсуждаемого предмета: дело шло не только о Тости и возмутившихся против него подданных, но и о престолонаследии.

Понятно, что мысли всех были нацелены на Гарольда. Король, очевидно, был близок к могиле, а с ним прекращался род Сердика, так как об Эдгаре Этелинге не могло быть и речи из-за его неспособности занять английский трон. Не будь этого, его, быть может, и выбрали бы, несмотря на его малолетство и на то, что по закону запрещалось избрание на царствование сына некоронованного отца. Беспорядки, происходившие в государстве, старые, почти забытые предсказания, теперь снова восставшие из мрака, предчувствия Эдуарда, что Англии грозит великая опасность, слухи о происках Вильгельма Нормандского, подтвержденные Хаконом, все указывали на необходимость выбрать самого опытного воина и правителя, а им был только один Гарольд.

Больше всех других стояли за Гарольда жители Эссекса и Кента, которые были ядром всего английского народа и имели влияние, одинаковое с англодатчанами; кроме того, желали его избрания таны Ост-Англии, Кембриджа, Гунтингдона, Норфолька, часть Лондона, торговцы и главное – войско.

Даже многие таны забыли свою ненависть к роду Годвина, потому что Гарольд во время своих многочисленных походов ни разу ничего не украл из принадлежавшего им земельного имущества, как делал даже Леофрик. Против Гарольда были только приверженцы Моркара и Эдвина; эта партия была велика: к ней принадлежали все чтившие память Леофрика и Сиварда, таны Нортумбрии, Мерсии, Валлиса, часть населения Восточной Англии, но в конце концов оказалось, что и они готовы присоединится к друзьям Гарольда и ждут поощрения с его стороны.

Гарольд решился не подавать голоса в деле Тости; это значило бы поощрять насилие и своеволие, но и против Тости он тоже не хотел высказываться, тем более что ему было неприятно видеть, как Нортумбрия переходит в руки его соперников.

Тости, поселившись отдельно от Гарольда, в крепости близ оксфордских ворот, заботился очень мало о примирении с врагами или о приобретении новых друзей; он очень надеялся на заступничество Эдуарда, который не был расположен к семейству Альгара.

До открытия Витана оставалось всего три дня. Гарольд сидел у окна дома, в котором жил, и смотрел на улицу, когда вошел Хакон, сказав, что Гарольда желают видеть несколько танов и достойный Альред.

– Знаешь ты, что привело их ко мне? – спросил Гарольд.

Юноша побледнел больше обыкновенного и сказал почти шепотом:

– Исполняются предсказания Хильды.

Граф вздрогнул, и глаза его вспыхнули огнем радости под влиянием вновь проснувшегося честолюбия, но он овладел собой и попросил Хакона ввести к нему гостей.

Они вошли попарно; их было так много, что обширная приемная едва могла вместить всех. Гарольд узнал в них важнейших танов и удивился, заметив, что рядом с преданнейшими его друзьями шли люди, которые прежде были расположены к нему враждебно. Все остановились перед возвышением, на котором стоял Гарольд, и Альред отклонил его предложение взойти на помост.

Достойный старец произнес глубоко прочувствованную речь, в которой описал бедственное положение страны, коснулся близкой кончины Эдуарда, после которого прекращалась линия Сердика; признался откровенно, что имел намерение повлиять на Витан в пользу Эдгара Этелинга, несмотря на его несовершеннолетие, но теперь это намерение отклонено им с одобрения всех.

– А потому, – продолжал он, – все, кого ты теперь видишь перед собой, граф, явились к тебе после серьезного совещания. Мы предлагаем тебе свои услуги, чтобы возвести тебя после смерти Эдуарда на трон и утвердить тебя на нем так, как будто ты происходишь по прямой линии от Сердика. Мы знаем, что ты вполне достоин править Англией, что ты будешь охранять ее и защитишь от всех врагов...

Гарольд слушал с потупленной головой, и когда восклицания одобрения, которыми была принята речь Альреда, умолкли, поднял голову и сказал:

– Достойнейший Альред и вы, таны и товарищи по оружию! Если бы вы теперь могли заглянуть в мое сердце, то увидели бы, что в нем заключена не радость честолюбивого человека, достигшего исполнения своих желаний, а искренняя благодарность вам за вашу любовь и доверие и вместе с тем – опасение, что я не достоин стать вашим королем. Не думайте, что я не завидовал участи того, кому предназначено править этой прекрасной страной! Мне просто нужно, прежде чем я дам вам окончательный ответ, обдумать хорошенько ваше предложение, чтобы знать, в силах ли я нести возлагаемую на меня ответственность. У меня есть тяжесть на душе, которую я могу высказать лишь самым избранным из вас. Надеюсь, что они не откажутся дать мне совет, которому я заранее обещаюсь последовать.

В кротких глазах Альреда, устремленных на графа, выразились участие и одобрение.

– Ты избрал верный путь, – проговорил он, – мы сейчас же удалимся, чтобы избрать из своей среды тех, которым ты можешь открыться и вполне довериться.

Все собравшиеся вышли из комнаты.

– Неужели ты хочешь сознаться в клятве, которую дал Вильгельму Нормандскому, дядя? – спросил Хакон.

– Да, это мое желание, – сухо ответил Гарольд.

Хакон хотел отговорить его от этого намерения, но граф сказал решительно:

– Если я обманул против воли нормандца, то не хочу сознательно обманывать англичан... Оставь меня, твое присутствие действует на меня, как загадочность Хильды... Иди, я не виню тебя, понимая, что во всем виновата фантазия человека, невольно поддавшегося глупому суеверию... Позови ко мне Гурта: он мне нужнее всех в эту минуту.

Хакон молча удалился и через несколько минут в комнату вошел Гурт. Немного спустя вернулся и Альред с шестью старшими танами, выделявшимися умом, знаниями и опытом.

– Ближе, Гурт, подойди ко мне, – шепнул Гарольд. – Мое признание нелегко! Твоя близость поддержит меня.

Он оперся рукою на плечо брата и красноречиво рассказал танам, слушавшим его с величайшим вниманием, о том, что произошло с ним в Нормандии.

Различны были ощущения, вызванные словами Гарольда у слушателей, но больше всего преобладал испуг. Для танов ложная клятва не имело большого значения; самая большая ошибка саксонских законов состояла в том, что при малейшем поводе заставляли произносить такую массу клятв, что это стало привычкой. Кроме того, клятва, которую дал граф против желания, постоянно нарушалась всеми вассалами, и даже сам Вильгельм часто нарушал клятву, которую давал Филиппу Французскому.

Танов смущало, что подобная клятва была произнесена над костями умерших.

– Я очистил свою совесть перед вами, – продолжал Гарольд, – и объяснил единственную причину, которая удерживала меня принять ваше предложение. Достойнейший наш Альред освободил меня от клятвы, вырванной у меня хитростью. Буду ли я королем или останусь подданным, я искуплю вину добросовестным исполнением своих обязанностей. Теперь вы должны решить, можете ли вы, приняв к сведению то, что вы сейчас узнали, настаивать на своем прежнем желании видеть меня королем или вы выберете другого!

Гарольд сошел с помоста и удалился с Гуртом в соседнюю молельню.

Взгляды танов обратились на Альреда, и он начал объяснять им разницу между произнесением вынужденной клятвы и исполнением ее и доказал, что первое может быть прощено, второе же – никогда. Он добавил, что именно это обстоятельство и склонило его подумать об избрании Этелинга, который оказался неспособным управлять государством даже в мирное время, не говоря о том, чтобы охранять его от вторжения нормандцев.

– Если же, – добавил он, – найдется человек, не уступающий Гарольду ни в одном из положительных качеств, то предпочтем его.