Чтение онлайн

Собравшиеся довольны. Отрадные вести! Теперь, глядишь, и цензуру отменят. Только старый бунтарь Леон Фелипе настроен скептически: пока существует монархия, свободы ждать нечего. Уважаемые друзья запамятовали, должно быть, что за фрукт этот Беренгер - солдафон, как и Мигелито, да к тому же один из главных виновников аннуальской авантюры!

Ему возражают. Что ни говорите, а новое правительство принесло-таки присягу конституции, упраздненной Примо де Риверой, - значит, с режимом диктатуры покончено! Завязывается спор, и через несколько минут все уже кричат, перебивая друг друга и досадливо морщась всякий раз, как из угла, где сидит Федерико, раздаются звуки рояля.

Музыка, однако, не унимается, она врывается в спор все настойчивей. Облокотилась на рояль Аргентинита, стал прислушиваться дон Игнасио, а там и Леон Фелипе, оставив без возражения очередной довод сторонников умеренного прогресса, оборачивается к Федерико и спрашивает вдогонку отзвучавшей мелодии:

– Что это?

– Колыбельная песня, - усмехается Федерико, - ее поют цыганки в Севилье.
– Едва прикасаясь к клавишам, он хрипловатым голосом напевает на тот же самый, бесконечно печальный мотив:

У этого лягушонка

совсем нет мамы:

он был рожден цыганкой

и брошен в яму.

Да, у него нет мамы;

нет, у него нет мамы;

совсем нет мамы;

он брошен в яму.

– Какая страшная колыбельная!
– вздрагивает Аргентинита.
– Такою не убаюкаешь ребенка, а наоборот - растревожишь...

Федерико кивает: вот именно. Этим-то испанские колыбельные и отличаются от всех других. Взять, например, французскую - он наигрывает или немецкую. Напевы нежные, монотонные, единственная их цель - усыпить ребенка. Русская песня полна смутной тоски, но тоска эта еще не ранит ребенка, как не ранит его пасмурный день за окном. Иное дело - испанская песня с ее беспощадной ясностью, с ее патетической простотой. Она подобна природе, среди которой рождается, - те же резкие очертания, тот же суровый драматизм. В Испании колыбельная - первое, что знакомит ребенка с жестокостью жизни.

Но есть ведь в Испании и веселые, задорные, шуточные песни. Почему же так горестны именно те, что поются над колыбелью? Наверное, потому, говорит Федерико, что сложены они бедными женщинами, для которых дети не только радость, но и обуза, а порою и тяжкий крест. Вот и смешивается в колыбельных любовь со скорбью, которую матери не умеют, да и не желают скрывать. А потом, становясь кормилицами и нянями в богатых домах, они приносят туда свои песни. Так получается, что в семьях, не знающих бедности, испанцы с младенчества приобщаются к печали родной земли.

Уже давно все столпились вокруг рояля. Федерико поет, рассказывает и снова поет. Откуда знает он все эти колыбельные? Вот ночная, а эта поется днем. А вот так поют в Саламанке: мать уговаривает ребенка заснуть на часок, развязать ей руки - нужно белье постирать да приготовить обед. Эта кадисская: опасность близка, спрячемся поскорее, сыночек! А эта из Бургоса, и поет ее несчастная мать над ребенком, которому лучше бы не родиться никогда он не узнает отца. Или вот еще астурийская, нестерпимо горькая, женщина баюкает сына в ожидании пьяного мужа, который будет вымещать на ней побоями свои неудачи...

Аргентинита радуется: Америка пошла Федерико на пользу, он снова такой, каким привыкли видеть его друзья. Мальчишеского в нем теперь, пожалуй, чуть меньше, от крыльев носа вкось сбегают две складки, но и это ему к лицу. Забывшись, она смотрит на него так, что в другое время это вряд ли понравилось бы дону Игнасио, путешествующему вместе с нею. Однако сейчас дон Игнасио сам глядит на Федерико влюбленно. У прославленного матадора вообще-то нелегко на сердце: литературная карьера не удалась, быть импресарио Аргентиниты не по нему; придется, видимо, возвращаться на арену... Но сейчас все это неважно, только бы длилось колдовство, только бы звучал хрипловатый голос.

А Леону Фелипе, еще не остывшему от спора, чудится, будто сама Испания, трагическая и бессмертная Испания-мать, о которой забыли его почтенные оппоненты, вошла с этими песнями в нью-йоркскую гостиную, склонилась над колыбелью, где лежит ее будущее... Каким-то оно окажется?

Федерико меж тем затягивает еще одну колыбельную, никем из присутствующих не слыханную. Два голоса в его голосе, две женщины поют эту песню попеременно - мать и бабка, одержимые общей, мучительной, скрываемой друг от друга тревогой. Но предчувствие горя помимо их воли переливается из голоса в голос.

Начинает бабка, укачивая ребенка:

Баю, милый, баю,

песню начинаю

о коне высоком,

что воды не хочет.

Черной, черной, черной

меж ветвей склоненных

та вода казалась.

Кто нам скажет, мальчик,

что в воде той было?

Тихо вступает мать:

Усни, мой цветочек!

Конь воды не хочет.

Старуха подхватывает:

Усни, лепесточек!

Конь взял и заплакал.

Все избиты ноги,

лед застыл на гриве,

а в глазах сверкает

серебро кинжала.

На коне высоком

беглецы спасались,

кровь свою мешая

с быстрою волною.

Мать:

Усни, мой цветочек!

Конь воды не хочет.

Бабка:

Усни, лепесточек!

Конь взял и заплакал.

И снова мать:

К берегу сырому

он не потянулся

вспененною мордой;

жалобно заржал он,

поглядев на горы

суровые горы.

Ах, мой конь высокий,

ты воды не хочешь!

Скорбь горы под снегом,

кровь зари на небе...

В голосе старухи отчаяние:

Не входи, помедли,

заслони окошко

сонной этой ветвью,

сном, упавшим в ветви.

Но мать покорна:

Мальчик засыпает.

И бабка покоряется:

Мальчик затихает...

Баю, милый, баю,

песню начинаю..

Мать:

О коне высоком,

что воды не хочет.

И снова бабка:

Не входи, не надо!

За долиной серой,

за горою скорбной

ждет тебя подруга.

Мать глядит на ребенка:

Мальчик засыпает.

Бабка соглашается:

Мальчик отдыхает.

Мать - еле слышно:

Усни, мой цветочек!

Конь воды не хочет.

И еще тише - старуха:

Усни, лепесточек!

Конь взял и заплакал.

Несколько секунд все молчат. Наконец всезнающий Дамасо Алонсо спрашивает растерянно:

– Откуда ты взял эту песню?

И Федерико смеется:

– Сам сочинил!