Чтение онлайн

Средневековые легенды. В средние века история жизни Цезаря не претерпела великих изменений, как история Александра Великого или сказания о фиванцах. В средневековых школах постоянно читали Лукана (Марк Анней Лукан, историческая поэма «Фарсалия» или «О гражданской войне»), и основные факты из жизни Цезаря были хорошо известны, чтобы подвергаться сомнению. В результате чрезвычайно странной ошибки Цезарь считался первым императором Рима (Brunetto Latini, Tresor: «Et ainsi Julius Cesar fu li premiers empereres des Romains». — «Юлий Цезарь был первым императором Рима»). Для обычных людей Цезарь олицетворял славу Рима. Он по ассоциации очень скоро стал оплотом церкви. Так, во французском псевдоисторическом романе «Les Faits des Romains» («Судьбы римлян») (1223 г.) он получает сан епископа. Его имя обычно не олицетворялось с чудесами, и трувер [31] Гюйон де Бордо в своей поэме изменил здравому смыслу, сделав Оберона сыном Цезаря и феи Морганы. Около 1240 года Жан де Тим написал в прозе «Hystore de Julius Cesar» («История Юлия Цезаря»), которая вышла в свет в 1881 году под редакцией Сеттегаста. В основу её легли поэма Лукана «Фарсалия», записки Цезаря о гражданской войне и сочинения продолжателей записок об александрийской, африканской и испанской войнах. Автор даёт романтическое описание встречи Цезаря с Клеопатрой, делая вставки из сочинений труверов о любви. В конце XIII века под названием «Роман Юлия Цезаря» «История» появилась в стихах (на александрийский стих её переложил Жак де Форест). Компилятивное сочинение в прозе неизвестного автора (1225 г.) под тем же названием, что и вышедший в 1223 году роман «Les Faits des Romains», имеет мало общего с последними двумя работами, хотя написано на их основе. По замыслу автора произведение должно было повествовать о двенадцати Цезарях, но после убийства диктатора было завершено и несколько раз вышло под названием «Li livres de Cesar» («Жизнь Цезаря»). Доказательством популярности этой книги является то, что она неоднократно выходила в свет и трижды переводилась на итальянский. Говорят, что «Mistaire de Julius Cesar» («Мистерия [32] Юлий Цезарь») была представлена французскому королю Людовику XII на сцене в Амбуазе в 1500 году.

Вечером пятнадцатого марта сорок четвёртого года до нашей эры Цезарь ужинал в доме Лепида. Когда трапеза закончилась, он пересел за соседний стол и начал писать. Цезарю исполнилось пятьдесят восемь, и вот уже несколько лет он был абсолютно лыс. Однако этот факт теперь скрывал триумфальный венок, который по решению сената он имел право надевать по любому случаю. Недавно его сделали пожизненным диктатором, а примерно за месяц до этого памятного ужина он отказался от предложенной ему Антонием короны, хотя, как говорили некоторые, сделал это весьма неохотно. Многие считали, что на следующий день, в наступающие иды [33] марта, будет сделано в несколько иной форме повторное предложение. Старый дядюшка Цезаря, Луций Котта, должен был выступить с официальным заявлением о том, что диктатору следует присвоить титул царя. Своё предложение он собирался подкрепить цитатой из Книги пророчеств [34] , гласящей, что лишь царю суждено покорить великое царство парфян [35] . А так как сам Цезарь сразу после заседания сената в иды марта собирался начать заключительный военный поход в Парфию, то предложение Котты могло даже рассматриваться как патриотическое.

Нам не дано знать, что занимало Цезаря в то время, как он писал, изредка прислушиваясь к разговору, завязавшемуся между гостями. Он мог составлять приказы для командиров легионов или изобретать новые правила, предлагающие римским женщинам и богатым гражданам одеваться менее роскошно и экстравагантно, мог записывать свои воспоминания о прошедшей кампании, сочинять стихи или работать над научным трактатом, мог писать любовное письмо находившейся в это время в Риме царице Египта Клеопатре или же одной из своих многочисленных возлюбленных. Мосты, акведуки, дороги, финансы, религия, права городов, регулирование подвоза продовольствия, изменение календаря, антология остроумных изречений, составлением которой он как раз занимался в то время, детали военной формы, новые законы, заботы друзей — он мог серьёзно размышлять или лишь на секунду задуматься над любой из проблем в отдельности, над всеми ими одновременно или же ещё над множеством других, перечислить которые просто не представляется возможным, так широк был круг его интересов и обязанностей, таким деятельным всё ещё оставался его ум, таким огромным запасом энергии он обладал.

Правда, в последние годы он всё больше страдал от одного из видов эпилепсии, некоторые даже утверждали, будто из-за постоянного страха перед этими припадками (а он ненавидел всё, что нарушало его антураж) или же из-за состояния душевного волнения, проявлением которого и являлись эти припадки, поведение Цезаря и его манеры сильно изменились. Говорили, что уже нельзя было полагаться на его всем известную приветливость и доброжелательность. Например, однажды он оскорбил сенат тем, что не встал, приветствуя его членов. Было ли это проявлением его склонности к тирании или же признаком сильного физического истощения? А в последнем сражении гражданской войны военным советникам с трудом удалось удержать его от совершения необдуманного и несвоевременного поступка, который вполне мог бы стоить ему как жизни, так и славы. Однако его сторонники могли бы справедливо возразить, что он всегда действовал безрассудно, и не впервые ему приходилось, рискуя собственной жизнью, выигрывать сражения в самый последний момент. Что же касается поведения, то друзья заявляли, что он остался таким же дружелюбным и приветливым, как и раньше. Он обладал уникальным даром дружбы. Утверждали, ни один другой великий человек в истории не имел столько друзей из разных слоёв общества. И хотя ему нередко случалось вступать в дружеские отношения с людьми ради своей выгоды, как, например, с Помпеем или Крассом, куда чаще он от всей души предлагал свою дружбу, не преследуя никаких личных интересов, и её с радостью принимали. Что же касается сената, то Цезарь не впервые резко реагировал на проявления помпезности и обструкционизма. Возможно, с его стороны было ошибкой не потрудиться даже подняться со своего кресла для того, чтобы приветствовать сенаторов, но то была одна из тех очевидных ошибок, какие он часто совершал и которые в итоге оборачивались на пользу ему и его сторонникам. Вероятнее всего, в будущем этот случай стали бы расценивать как ещё одно доказательство неординарности Цезаря, абсолютной уверенности в себе, проистекавшей от бесстрашия его натуры. Не то чтобы на этой ступени его жизни была ещё какая-то высшая власть, которой он мог бояться. Однако он должен был знать, что, хотя всё гордое римское государство лежало у его ног, оставалось ещё довольно много людей, которые из-за своих амбиций, зависти, злобы или даже патриотизма ненавидели его, и, вероятно, даже предполагал, что больше всех его ненавидели те, по отношению к кому он был наиболее милостивым. Он неплохо разбирался в человеческой натуре, и вся его жизнь была посвящена революционным преобразованиям в политике. Единственное, от чего он не был защищён, это от опасности политического убийства. Но, что вполне типично для него, ничего не предпринимал для своей защиты.

Однако он не мог не думать об этом. Конечно же во время этого вечера в доме у Лепида накануне ид марта он время от времени отрывался от своей работы и прислушивался к разговору гостей, обсуждавших вопрос о том, какая смерть была бы наиболее лёгкой. Присутствующие не замечали, что он их слушает, и были сильно удивлены, когда Цезарь вдруг произнёс: «Неожиданная». Затем он снова вернулся к своей работе.

Для одного из гостей эти слова, вероятно, должны были многое значить. Это был Децим Брут, который, хотя сам он об этом не знал, в завещании Цезаря был вторым. Он обладал большими военными способностями, во многих кампаниях сослужил Цезарю хорошую службу и был всем обязан его дружбе. Однако он был среди заговорщиков, запланировавших на следующий день убийство. Их возглавлял другой Брут, Марк, сын бывшей любовницы Цезаря Сервилии, молодой человек, которого диктатор особенно любил. Децим Брут, возможно, задумался так же, как и мы сегодня, о том, что стояло за этой спокойно произнесённой фразой, восхваляющей неожиданную, но уже запланированную смерть. И было ли это предчувствие подсказано интуицией или сверхъестественным знанием.

Можно с уверенностью сказать, что Цезарь ничего не знал о заговоре. И всё-таки дошедшие до нас рассказы о беспокойной ночи, проведённой им после того памятного вечера, о предзнаменованиях и снах, о колебаниях дают некоторые основания считать, что его сердце посещали мрачные предчувствия. Мог ли он подумать, что впервые за всю его жизнь удача обернётся против него? Мог ли он предвидеть, что часы его сочтены? Если да, не пронеслась ли перед ним, как перед некоторыми людьми перед смертью, вся его жизнь, будто бы озарённая мгновенной яркой вспышкой? Что он увидел и как оценил свою жизнь, мы не знаем, но можем предположить. Наше воображение должно быть несколько выборочным, потому что слишком много тех моментов, которые могли предстать перед глазами Цезаря во время ужина в доме Лепида или же в течение последующей длинной бессонной ночи, — все их было бы даже трудно перечислить. Кроме того, нам следует уважать правду, хотя в подобной ситуации невозможно добиться абсолютной объективности. Цезарь часто объяснял свои собственные высказывания, однако он не был склонен к самокритике. Его величие неоспоримо. Однако стоит ли восхищаться или сожалеть об этом, вопрос совсем другой.

Цезарь понимал, что он великий человек, хотя это знание пришло к нему постепенно. Мы можем предположить, что перед смертью он рассуждал о своей жизни, столь близкой к завершению, примерно таким образом.

Моя семья происходит от древнеримских царей и бессмертных богов, если правда то, что Венера была нашей прародительницей. Не знаю, существуют ли на самом деле боги или нет, но та сила природы и человеческой натуры, которую мы окрестили Венерой, всегда была ко мне благосклонна, кроме, как ни странно, тех случаев, когда требовалась её благосклонная помощь для продолжения рода. Теперь, когда моя дочь Юлия умерла, у меня более не осталось детей, и хотя Клеопатра утверждает, будто я отец её сына Цезариона, вряд ли её словам можно верить. Всё же моя древняя семья, которую после долгих лет забвения я сумел снова возвеличить, не умрёт вместе со мной. Дочь моей сестры (это случилось в год заговора Каталины) родила сына Октавиана, а я сделал его своим наследником. Этот мальчик наделён множеством дарований, у него огромные амбиции, благоразумие и абсолютная беспощадность. К сожалению, у него весьма слабое здоровье, но в его годы я тоже был очень болезненным. Если он выживет, то не только унаследует, но сохранит и усилит власть.

В течение многих лет в семье Юлиев не было выдающихся мужчин, я являюсь единственным и весьма ярким исключением. Мой отец так никогда и не получил должности консула. Но зато моя мать Аврелия отличалась кристальной честностью, трезвым умом и обаянием, и потому её знали и уважали везде, кроме как, пожалуй, в низших слоях общества. Она возлагала на меня большие надежды и поддерживала во всех трудных ситуациях, с которыми мне приходилось сталкиваться, всегда оставаясь преданной мне, даже в тех случаях, когда она меня осуждала. Конечно же человек, придерживающийся строгих принципов, пусть его взгляды и либеральны, вряд ли мог бы оправдать всё в моей карьере. И всё-таки мне хотелось бы верить, что мама по-своему, по-женски понимала, что для того, чтобы принципы оставались эффективными, человек, пусть даже искренне придерживающийся их, должен адаптировать их к существующей ситуации. Трагедия нашего времени и в некотором смысле моя собственная трагедия заключается в следующем: болезнь всегда развивается так быстро, что любое вновь придуманное против неё средство оказывается неэффективным. Уже изжившие себя традиции, интересы и глупость окружающих мёртвым грузом повисли на мне и всегда ограничивали свободу и замедляли действия. В результате всё сделанное мною было насущной необходимостью, а не благом. С другой стороны, нужно отметить, что мало кто способен делать то, что необходимо, и ещё меньшее число людей в состоянии, хотя бы в некоторой степени, использовать необходимость себе на пользу. Я заслужил уважение потомков уже тем, что смог выявить некоторые необходимости и действовать настолько быстро и уверенно, что из нескольких возможных альтернатив одна определённо становилась реальностью. Однако, принимая во внимание качества человеческой натуры, можно предположить, что восхищаться мною и ненавидеть меня будут совсем по другим причинам. Устаревший доктринёрский подход Катона не умер вместе с ним в Утике. Часто будет достаточно назвать меня царём или диктатором или же раздуть до невообразимых размеров смысл слова «свобода» для того, чтобы представить меня настоящим бедствием для человечества, деспотом, который во имя собственных амбиций лишил других людей прав и возможностей для саморазвития. Однако будут и люди, которые, так же как и сегодня, станут восхищаться мной и возводить меня на пьедестал только потому, что сами не в состоянии брать на себя какую бы то ни было ответственность. Такие люди всегда будут восхищаться могуществом и властью, даже в том случае, если эта власть будет нарушать их интересы и идти вразрез с придуманными ими принципами. Причиной их низкопоклонства является рабская натура. Мне бы не хотелось, чтобы меня описывали как хорошего или плохого. Было бы правильно называть меня необходимым, гениальным и, когда это возможно, стремящимся к всеобщему благу.

Я полагаю, что моя мать думала обо мне именно так, хотя в детстве, что естественно и правильно, при обучении слова «хорошо» и «плохо» употреблялись очень часто. Не только мою мать, но и многих её родственников можно было определить как «высоколобых». Так, например, дяди моей матери Рутилий Руф придерживался принципов философии стоиков, но, в отличие от Катона, следовал им искренне и с полным отсутствием нарочитости. Он в самом деле был одним из немногих представителей так называемых «римлян старого типа», которых мне приходилось встречать. Преследование его римскими финансистами преподало мне один из первых уроков в политике. Кроме него были ещё братья моей матери — Котты, двое из которых становились консулами. Особенно хорошо я помню Гая Котту, одного из лучших ораторов своего времени, человека с наиболее просвещёнными взглядами. Он и большинство его друзей вдумчиво изучали как греческую литературу, так и греческую политическую теорию. Они не воображали, как некоторые из ранних реформаторов, что политическая структура одного общества может быть бездумно скопирована и навязана другому. Они хорошо понимали, ещё задолго до того, как это стало очевидным для всех, что конституция и теория римского правления были достойны восхищения в прошлом, но теперь стали неадекватными, несовременными и опасными, так что в своих разговорах, которые мне разрешалось слушать, даже когда я был маленьким мальчиком, они спорили о преимуществах демократии, олигархии и монархии, цитируя Тацита, Аристотеля, Платона [36] и современных популяризаторов философии. Я был благодарным слушателем, будучи очарован частично самой политикой, частично тем, что считал великим интеллектуальным отличием семьи моей матери. Мои дяди и их друзья были достаточно добры, чтобы интересоваться мною и подбадривать в моём раннем и жгучем интересе к греческой литературе. Помню, однажды я потряс их, ворвавшись в одну из их дискуссий и процитировав стих из Еврипида [37] , над которым часто задумывался: «Коль преступить закон, то ради царства. А в остальном его ты должен чтить».

Мой дядя Котта, тогда молодой человек, только начинавший свою карьеру в суде, зааплодировал мне за то, что я читал и помнил Еврипида, но пожалел о выраженном чувстве как о проявлении дурного воспитания. Конечно, он был прав. Но он был не в состоянии понять, что есть необходимость.

Я гордился своей матерью и её роднёй, но столь же сильные чувства во мне вызывал ещё один родственник, совершенно иного склада. Сегодня только личные друзья и историки помнят Коттов, но моего дядю Мария будут помнить всегда.

Трудно понять, как эта устрашающая и грандиозная фигура вообще смогла породниться с нами — Юлиями. Его собственная семья была совершенно безвестной, а родители зарабатывали на жизнь своими руками. Он и они были нахлебниками могущественного и часто надменного клана Метеллов, но, как мне рассказывали, сам Марий в очень раннем возрасте заявил о своей полной независимости и продемонстрировал её, пойдя собственным путём, оскорбив тем самым консула Квинта Метелла, который дал ему первую возможность продемонстрировать свои военные способности. У Мария не было ни денег, ни дара красноречия, и, поскольку он оскорбил Метелла, едва ли его ждала поддержка в могущественных кругах. Тем не менее исключительно благодаря силе своих огромных способностей в военном искусстве, а также огромной популярности в армии ему удалось стать консулом. Всё это произошло ещё до моего рождения, тогда же он женился на сестре моего отца, тете Юлии. Это был странный брак, поскольку Юлия имела более высокое социальное положение, а сам Марий никогда не обращал на ранги ни малейшего внимания. Если бы он хотел заключить брак, выгодный ему с политической точки зрения, он, наверно, выбрал бы другую семью, поскольку в это время наш род, несмотря на его древность, не имел ни богатства, ни политического влияния. Возможно, Марий и моя тётя любили друг друга, хотя это трудно представить. Позже она всегда говорила о своём муже с уважением и постоянно поминала его подвиги, но только в юности и зрелости. Это было довольно естественно, учитывая ужасающую дикость, которой были отмечены последние этапы его жизни.