Чтение онлайн

— Я — из сословия воинов, во все времена настоящих!

Отец — дворянин. В Красной армии. Сапёр, командир полка.

Спешите? Помочь позволите? Шуба такая тяжкая...

Видно, без камердинера непросто её надевать?

И ваши стихи возьмите — вот они, целая связка...

Я лучше снова на биржу, чем стану их продавать...

Я НЕ СОЙДУ С УМА!

У тридцать восьмого года взгляд непреклонно-суровый,

чекистская форма одежды, непререкаемый тон...

Службу свою исполняя в особняке на Гороховой.

Шагая по следственной камере, ставит вопросы он.

Вопросы такие ясные, продуманные заранее,

логика неумолимая, с классовым точным чутьём:

— Скажите, как стали шпионом на службе франкистской Испании?

Как изменили Родине, подследственный Эдельстрём?

………………………………..

Сколько вовлечь успели курсантов, преподавателей?

Имеются компроматы — и все говорят против вас.

Испано-советское общество... Вы были его председателем.

Известно, что за два года оно заседало... семь раз.

Не надо о содержании — вот у меня протоколы.

Скажите лучше, кто вами руководил извне?

Какие нужны фашистам секреты военной школы,

чтоб их против нас использовать в предстоящей войне?

Молчите... Опять молчите, высокомерно и нудно.

Дворянские предрассудки? Сословная пошлая честь?

А мне, между тем, признание от вас получить нетрудно —

у лейтенанта Иоффе надёжные способы есть.

Вот — видите это изделие? Резиновая дубинка.

Штамп "Красного треугольника" — как на подошве галош.

А как она будет отскакивать от вашего лба и затылка!

Ну что? Повторить? Пожалуйста... Ещё, или, может, хорош?

Сядьте на стул, успокойтесь. Вот вам вода, папиросы...

Может быть, вам и не надо особо себя утруждать?

Я написал ответы на заданные вопросы.

Ваша задача — прочесть их и каждый лист подписать…

……………………………….

И в какой-то момент Эдельстрём ощутил, холодея,

что теряет рассудок и медленно сходит с ума...

Но, как молния, ярко сверкнула надеждой идея,

от которой сместилась куда-то тюрьма.

Чувства все обратились вовнутрь.

И душой завладела работа...

Эдельстрём на допросе молчал, обращённый в себя,

вспоминая стихи иностранные, все, что читал он когда-то,

что учил наизусть или просто невольно запомнил...

И стихи, словно ждали сигнала,

стали вдруг оживать, проявляться

из каких-то глубин, закоулков, неведомых зон

закипающей памяти...

Стали всплывать на поверхность

позабытые образы, строчки, слова...

Повторённые трижды, ложились незримые строфы

на невидимой чуждому взгляду старинной шершавой бумаге,

синеватой и плотной, в неровных краях,

чтоб впитаться чернилами коричневатого цвета —

на немецком, английском, французском, испанском,

итальянском и финском...

Прорывались порою какие-то внешние звуки,

но они заглушались. Включался диктующий голос.

Он звучал в голове, резонируя, словно под куполом храма,

или, может, под каской высокою конногвардейской...

Этот голос читал, запинаясь, стихи на шести языках.

То звенел он уверенно, в строки слова собирая,

то растерянно мямлил, в повторах увязнув,

то взбирался наверх, торжествующе строфы чеканя,

то угрюмо снижался, банальности пробормотав...

А когда замолчал он, как выключенный репродуктор,

Эдельстрём обнаружил, что он — в темноте одиночки,

что за ним не идут, на допросы его не таскают,

и не слышно ни Иоффе, ни надзирательских криков...

И ещё обнаружил подследственный Эдельстрём,

что теперь он — владелец невидимой библиотеки

сотен лучших стихов на прекрасных шести языках,

и не знает, что делать с нахлынувшим этим богатством...

ПРАКТИКА СТИХОСЛОЖЕНИЯ

Три недели, как музыка, в уши текла тишина.

Три недели не слышно дурацких вопросов Иоффе.

Три недели... Как быстро! И — снова с портретом знакомым стена,

и юрист в портупеях нахмурил суровые брови.

— Ваше дело вернули, — сказал он, душой скрежеща.

— Ваше дело доследовать мне поручили.

Подпишите, прошу вас... Готов я пообещать

срок не больше пяти, ну, и ссылку — так, года четыре...

Эдельстрём, поднимая глаза от искательной полуулыбки,