Чтение онлайн

Герои книги знают, что такое труд и бедность не понаслышке. Например, Стью Редмен, у которого умер отец, а "зарплаты матери хватало, чтобы прокормить четверо ртов и только... В 9 лет Стьюарту пришлось начать работать... Он вспомнил о том, как поначалу кровоточили водянки на его руках от бесконечного перетаскивания мешков..." Пожалуй, во всем этом выдуманном, но таком реальном городишке один Эдди Уорфилд "был героем", выходец из еще более бедной семьи, чем у Стью, он пробился в запасные игроки региональной футбольной команды.

Эти характеры и эти красноречивые детали разбросаны по всей романной ткани: "старенький, пятнадцатилетний шевроле" и "деньги на хозяйство в голубой супнице на верхней полке — 30 или 40 долларов".

"Сердце его обливалось кровью, когда он видел их (своих детей), одетых в поношенную одежду, раздаваемую армией спасения..."

"...Лила ушла, чтобы присмотреть за тремя детьми Салли Ходжес, чтобы получить за это один несчастный доллар..."

"Старый ржавый грузовичок", "мусорные баки", "мама в дешевеньком пальто", "пустой холодильник", "лифт не работает", "он не думал, что будет... так позорно бедствовать, как Кэроны — бедный Пол всю свою жизнь с утра до вечера торчал в магазине, но все-таки они с женой были вынуждены продать свой дом и переехать жить к дочери и ее мужу"...

"Питер Голдсмит не надеялся на социальное обеспечение, он никогда особенно и не верил в это, даже в те дни, когда система еще не начала разваливаться под давлением спада производства, инфляции и постоянно увеличивающегося числа мошенников... Была одна поговорка, камня на камне не оставлявшая от философии республиканцев штата Мэн: "Не следует доверять сильным мира сего — они могут послать тебя к черту, как и их правительство, даже в день второго пришествия".

Короче говоря, дорогой читатель, по меткому выражению одного из героев романа "Исход" — "Мир так и кишит подлецами, и в этот раз они обвели меня вокруг пальца", а другой герой — уголовник, участвовавший в избиении глухонемого юноши, повторяет присказку: "Это старый жестокий мир". Это тот мир, в котором им приходится жить там, за океаном. Но, к сожалению, это во многом уже и наш мир, где нам приходится жить. Мир тяжелый и страшный. Мир, в котором "водитель, сбивший Фреда, был пьян. За ним тянулся длинный список нарушений правил дорожного движения, включая превышение скорости и вождение автомобиля в нетрезвом состоянии...", это социальное устройство, когда шериф, отправляясь на поимку преступника, садится в свою машину, а не в "государственную развалюху". Мир, где полно скверны, блевотины и непристойностей. Мир подонков, обколотых и готовых просто так выпустить вам кишки.

Кстати, вот что сообщает одна из героинь романа об уровне медицинских услуг (причем речь вовсе не идет о периоде "супергриппа"): "Когда я была очаровательной девушкой, врачи приходили на дом. Теперь же, если заболеешь, нужно идти в больницу в кабинет неотложной помощи. Это значит провести целый день, ожидая, когда какой-нибудь шарлатан осмотрит тебя... В этих местах еще хуже, чем в универмаге за неделю до Рождества".

И все же эти американцы, выражаясь их собственным стилем, "чертовски сентиментальны". Они дорожат воспоминаниями детства. Им дорог образ матери, которая говорит: "Ты устал. Вытри слезы". И образ отца, "терпеливо пропалывающего грядки гороха и фасоли или возящегося с инструментами в своей мастерской". "Свет приобретал неповторимое очарование, свойственное только этим быстротечным мгновениям раннего лета... Сердце ее защемило от тоски".

Оказывается, они тоже живые, эти американцы. Особенно, когда слезают с котурнов и стирают с лиц одеревеневшие улыбки. Они умеют чувствовать и совершенно искренне любят свой звездно-полосатый флаг и виртуальную демократию так же, как евреи любят свой народ, а мы, русские, свою землю. И неслучайно у тех, кто — по Кингу — составляет "добрую" часть общества, есть свой идеал "вечного дома", почти утраченный, почти забытый, но воскресающий в момент трудностей, в момент последнего человеческого одиночества.

"В тихий сад я пришел на рассвете,

Запах роз, блеск росы был приветен,

И услышал я голос с небес:

"Сын... Господний... ныне воскрес!.."

...Когда стихи затихли, Ник раздвинул побеги и в просвете увидел домик, скорее даже хижину, с ржавой бочкой справа. Окна были открыты, летний ветерок ласково играл ветхими белыми занавесками... Этот домишко стоял на поляне, а с четырех сторон его окружали поля кукурузы, простирающиеся куда ни кинь взгляд... На пороге сидела самая старая женщина Америки, негритянка с растрепанными редкими седыми волосами, на ней домашнее платье и очки... Ник чувствует, что может простоять вот так весь остаток дня, наблюдая за старенькой негритянкой, сидящей на пороге своей лачуги посреди кукурузных полей Небраски, стоять вот здесь, западнее Омахи и немного севернее Осиолы, и слушать...

Иису-у-се, восстань и гряди,

Иисусе, к людям приди..."

Чем не бабушка из сказки Андерсена "Снежная королева", сидящая на пороге и распевающая псалмы? Как хотите, но — трогает и волнует, и начинаешь верить опять в возможность любви в этом "старом жестоком мире".

Открытия, совершаемые при чтении романов Кинга, лежат вовсе не в зоне "погра-ничной психологии". Вовсе не ради дешевых ужасов стоит их читать. А ради преодоления стереотипов, навязываемых через СМИ и жестко диктуемых сложившимися политическими реалиями. Читать, чтоб пусть ненадолго, но забыть бутафорские лица международных деятелей и заглушить поток неискренних, лживых словес, и попытаться разглядеть лица "настоящих американцев", представляющих "корневую" Америку, сделав, конечно, для себя неизбежную поправку на их национальное самообожествление и самолюбование в связи с "завоеваниями демократии".

Всю жизнь мы открываем для себя азбучные вещи, открываем свои "америки". Не ставлю перед собой задачу оценивать творчество Кинга. Знаю одно: романы Кинга — не рекламные проспекты, зовущие в материально-обставленный, комфортно-технологический, демократическо-человеколюбивый рай. Там, по ту сторону океана, всё тот же "старый жестокий мир", впрочем, как и здесь, но еще не сдают своих позиций терпение и труд, надежда и вера, одушевляя человеческое бытие.

Мы познакомились с Василием на первом курсе института и неожиданно сошлись очень близко. Многие однокурсники удивлялись этой нашей дружбе: мы были людьми совершенно разными и по возрасту, и по характеру, и по своим пристрастиям. Я поступил в институт уже после службы в армии и двух лет работы учителем труда в сельской школе, а Василий сразу после десятилетки. Человеком он был молчаливым, угрюмым, а иногда так и скрытным. Василий не любил шумных студенческих компаний, общественных, модных в те годы, мероприятий, сторонился их и часто упрекал меня за то, что я понапрасну трачу время на всевозможных комсомольских собраниях и студсоветах. Учился Василий легко и как бы даже мимоходом, случайно, словно учёба не была для него тогда главным делом жизни. Он не просиживал ночи напролёт за учебниками, не зубрил грамматических правил и философских истин. Всему этому Василий предпочитал изучение первоисточников. Он прочитывал всю обязательную и дополнительную литературу, отыскивал в библиотеке, где любил подолгу рыться, такие книги (часто даже запретные, дореволюционные), о которых не всегда знали и наши преподаватели-профессора. По каждому предмету Василий имел своё собственное мнение. Умные преподаватели это сразу оценили и выделили Василия среди остальных студентов, а не очень умные, посредственные, иногда просто побаивались его, потому что он своими суждениями мог поставить их в тупик.

Был у Василия, пожалуй, лишь один недостаток: несмотря на свой юный возраст, он любил выпить. Но не в студенческих многолюдных застольях, а в одиночку или, самое большое, с двумя-тремя однокурсниками, которым доверял. Пил он немного, но уже после нескольких рюмок наливался какой-то свинцовой, совершенно необъяснимой в его молодые годы тяжестью. И без этого тёмные его коричневые глаза ещё больше темнели, зрачки суживались, и в глубине их проступала зияющая страшная бездна. Василий начинал метаться, прятался от товарищей в самых укромных местах общежития, в кладовках и лестничных пролётах, убегал от них, а случалось, так и уезжал куда-нибудь на электричке или поезде. После этих побегов он отчуждался ещё больше, ни с кем не хотел говорить и объясняться, целыми днями лежал на койке и всё о чём-то думал, думал и думал.