Чтение онлайн

Как видите, Анатолий, все не так уж и плохо. Пророчества о катаклизмах, катастрофах, болезнях и войнах (включая 3-ю мировую) действительно претворяются в жизнь, чего не сможет отрицать сейчас никто, но при этом почти везде говорится о том, что после очищения планеты от всего нечистого наступит "Золотой Век". Вопрос лишь в том, какое количество людей переживет Армагеддон?

Билет в будущее можно получить лишь через Движение к Свету, исходящее от Высших Сил. Других вариантов не будет, скоро это станет очевидно всем...

Хорошо известно, что в 1920-е годы Маяковский неоднократно бывал в заграничных поездках и всегда осознавал себя там литературным полпредом СССР. Поэтому он принципиально отказывался давать интервью газетам и журналам послеоктябрьской эмиграции. И общался с эмигрантами из России достаточно редко и очень выборочно (не сделал исключения и для Марины Цветаевой, высоко ценившей его как поэта). Большинство известных нам сегодня интервью Маяковского заграничным органам печати — это беседы с журналистами газет социалистической или просоветской ориентации. Русские эмигрантские газеты или вполне буржуазные иностранные издания вроде "Нью-Йорк таймс" — в лучшем случае публиковали пристрастное изложение публичных выступлений поэта.

Поэтому неожиданной показалась публикация старейшего русского журналиста Михаила Константиновича Первухина (работал корреспондентом газеты "Русское слово" в Италии еще с 1910 г., да так и остался там после 1917 г.) в издаваемой в Париже "Русской газете" от 26 апреля 1924 года: на первой странице помещен его фельетон "Пьяные гамадрилы", в котором он довольно подробно излагает интервью Маяковского специальному корреспонденту римской газеты "Мессаджеро" в Москве Энрико Каваккиоли. Газета "Мессаджеро" ("Вестник"), основанная в 1878 г., в 1920-е годы поддерживала (как и подавляющее большинство периодических изданий Италии) недавно пришедший к власти фашистский режим Бенито Муссолини. Почему же Маяковский, брезгливо относившийся к буржуазной (а уж тем более — профашистской) печати, согласился принять у себя в Москве журналиста право-консервативной газеты?

Ответ на этот вопрос простой: спецкором "Мессаджеро" в Москве в 1924 году был писатель-футурист Энрико Каваккиоли, близкий соратник основателя футуристического движения в Италии Ф.Т.Маринетти. Каваккиоли был дружен с Маринетти еще с 1906 года, со времени сотрудничества в миланском журнале "Поэзия", одном из первых изданий итальянского литературного авангарда. И хотя во время приезда в Россию в начале 1914 года "Главного футуриста" Маринетти Маяковский и его товарищи публично заявляли о независимости русского футуризма от итальянского, — чувство эстетической, художественной общности с итальянцами ("отцами-основателями") у Маяковского, по-видимому, было. Схожесть была и в мощной идейно-политической энергетике итальянского и русского футуризма: представители обоих движений поддержали генетически разные, но радикальные политические режимы в своих странах: итальянские футуристы — первую в мире модель национального фашизма (еще без оголтелого расизма, который появится в 1930-е годы в Германии при Гитлере); русские "будетляне" — первую в мире модель интернационального коммунизма (в начале 1920-х годов — еще с надеждой на "мировую революцию")...

Итак, в марте 1924 года в Москве в гости к Маяковскому и Брикам пришел спецкор газеты "Мессаджеро" Энрико Каваккиоли, "правый" футурист, сторонник правящего режима Муссолини. "Литературный обед" (по определению Каваккиоли) прошел в квартире О.М. и Л.Ю.Бриков в Водопьяном переулке, где Брики жили с соседями, сами занимая 2 комнаты. В квартире у Бриков уже второй год проходили заседания литературной группы ЛЕФ ("Левый фронт искусства") и редколлегии одноименного журнала, главным редактором которого являлся Маяковский. Стала ли известна Маяковскому и Брикам едко-ироническая итальянская публикация Э. Каваккиоли, — ответить трудно. Основной зарубежный информатор Эльза Триоле мало интересовалась периодикой Италии. Сам поэт был равнодушен к прессе русской эмиграции, где был опубликован отклик М.Первухина на беседу Каваккиоли с Маяковским. В советских газетах и журналах того времени никакой реакции на эту публикацию не обнаружено.

Сегодня, читая талантливо и остроумно записанную беседу с Маяковским, еще раз погружаешься в атмосферу надежд и иллюзий 1920-х годов, когда многим итальянцам казалось, что именно фашизм выведет страну из длительного кризиса, а русские в СССР надежды на обновление страны связывали с новой, внешне очень привлекательной идеологией построения коммунистического общества. В будущем разочарования ждали и тех, и других. А пока лозунг "Вперед, Италия!" для итальянцев и знаменитый призыв Маяковского "Время, вперед!" для советских людей значили очень и очень много…

Москва, март 1924 г.

Никогда бы не подумал, что в этот лунный вечер Маяковский, самый прославленный поэт в коммунистической России, пригласит меня на литературный обед. Откровенно говоря, мое удивление было огромно, когда я, забравшись на его третий этаж, увидел накрытый стол. Интервью между одним куском и другим. Хлеб и литература. Вино цинандали, белое и красное, сухое и сладкое, и свобода слова.

В комнате, довольно просторной, вокруг большого стола — десять деревянных стульев. В конце стола — накрыто на четверых. Никакой другой мебели, кроме традиционной кафельной печи.

— Если Вам будет холодно, перенесем тарелки и чашки в другую комнату. Все равно через полчаса с лишним здесь состоится заседание. Будут готовиться к беседе, которая состоится во вторник.

— Противоречивость "ЛЕФа"?

— Именно так.

Нас было четверо. Каждый взял свои тарелки. Салфеток не было. Скатерть принесла домработница. Впереди нас шел колоссальный поэт, который своим бритым затылком, будто отшлифованным наждачной бумагой, освещал всю комнату. Мы с триумфом вошли в кабинет. Мебель старого стиля. Куча книг. Огромный склад. Разбросанные здесь и там, нагроможденные на полу, расставленные в шкафах с перевернутыми корешками, хранящиеся в старых холщовых мешках, словно картошка. Как та священная картошка, которую во время голода русский народ тащил на спине, купив ее в отдаленных деревнях, заплатив за нее втридорога.

Здесь и вправду было теплее. И комната казалась живой, несмотря на холод библиотек, которые своим безупречным порядком всегда вносят торжественную ноту одиночества и тишины в душу их посетителя. Но, казалось, прошел разрушительный град по мебели, по полкам, по диванам, заваленным бумагой, по запыленным стульям, по кубистским картинам, развешанным по стенам, как связки луковиц. Революция печатной бумаги.

Мы сели за стол в ожидании первого. Был борщ. На письменном столе зазвонил телефон. Маяковский встал — и должен был проделывать это как минимум каждые пять минут. Его фигура, два с лишним метра, скрючилась над аппаратом, а его резкий, повелительный голос напомнил мне голос какого-то немецкого генерала. Казалось, что вместо простого телефонного разговора начиналось телефонное нападение, никогда не переходящее в защиту.

Вдруг он вспомнил о чем-то забытом.

— Друг может лопнуть от нетерпения!

Побежал в угол комнаты и, сняв что-то красное с большой спрятанной клетки, открыл дверцу и вынул руку, сжимая шубку живого бельчонка, который тотчас же забрался с его руки на плечо, а потом внутрь пиджака, размахивая шелковистым хвостом. Потом я видел, как зверек то пропадал, то появлялся снова, промежутками пробегая от его головы до моего воротничка, от стола до оконной шторы, будто летая. Смахнул очки с переносицы Брика, секретаря поэта, взъерошил шляпку Ясной, сопровождавшей меня переводчицы.