Чтение онлайн

К идеалу власти на Руси, в России: власть не должна быть безбожной. В письме графине Антонине Дмитриевне Блудовой поэт пишет: "Одним словом, власть России на деле безбожна, ибо неминуемо становишься безбожным, если не признаёшь существования живого, непреложного закона, стоящего выше нашего мнимого права, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол. В особенности грустно и безнадёжно в настоящем положении то, что у нас все общество — я говорю об обществе привилегированном и официальном — благодаря направлению, усвоенному им в течение нескольких поколений, не имеет и не может иметь другого катехизиса, кроме катехизиса самой власти".

У нас идёт борьба за власть день и ночь, год за годом…

Конечно, видимо, со временем придут к власти люди истинно верующие, а не атеисты и не авантюристы.

Народ наш очень устал от демагогии и от риторики. И прежняя власть этим грешила, и нынешняя взяла на вооружение риторику.

В письме к Ивану Сергеевичу Гагарину, издателю сочинений Чаадаева, Тютчев писал: "Мне приятно воздать честь русскому уму, по самой сущности своей чуждающемуся риторики, которая составляет язву или скорее первородный грех французского ума. Вот отчего Пушкин так высоко стоит над всеми современными французскими поэтами…"

Конечно, в двадцатом веке мы, видимо, обогнали все страны по риторике, но пора возвращаться к себе. И в поэзии, и во власти.

Кстати, в поэзии риторики было не меньше, чем в президиумах.

О своих переживаниях севастопольского поражения (Крымская война) Тютчев пишет жене Эрнестине Федоровне: "Одним словом, несмотря на истинные чудеса храбрости, самопожертвования и т.д., нас постоянно оттесняют, и даже в будущем трудно предвидеть какой-нибудь счастливый оборот. Совсем напротив. По-видимому, то же недомыслие, которое наложило свою печать на наш политический образ действий, оказалось и в нашем военном управлении, да и не могло быть иначе. Подавление мысли было в течение многих лет руководящим принципом правительства. Следствие подобной системы не могли иметь предела или ограничения — ничто не было пощажено, все подверглось этому давлению, всё и все отупели".

Так называемые наши "застойные годы" угадываются здесь абсолютно.

Письмо Горчакову о небходимости национального сознания у государя, которое я цитировал в начале, написано в 1859 году, Но эта мысль постоянно его беспокоит. Вот через восемь лет, в 1866 году, поэт пишет Э.Ф.Тютчевой: "Я только что провёл три дня между Ораниенбаумом и Петергофом, ведя политические прения со всеми членами августейшей семьи, которые все разделены между собою своими немецкими симпатиями и антипатиями…Единственное, что совершенно отсутствует, это — русская точка зрения на вопрос. Это навело меня на печальные раздумия".

Господи, как Тютчев переживает, что у властей предержащих отсутствует понимание национальных интересов. Вот он пишет княгине Е.Э.Трубецкой: "…как бы ни старалось правительство, какие бы чувства, хотя самые добродетельные, самые великодушные и самые бескорыстные оно ни испытывало, но если оно перестает быть представителем и воплощением национальных интересов страны, если оно осуществляет лишь политику личного тщеславия, оно никогда не заслужит за рубежами ни благодарности, ни даже уважения. Им будут пользоваться в своих выгодах, и над ним по праву будут смеяться".

Тут уж прямо Тютчев подставляет зеркало нашим всем нынешним лидерам. И самому нынешнему.

В этом же письме Тютчев высоко отзывается о Бисмарке. "Самые ожесточенные враги политики г-на Бисмарка не откажут ему в уважении, ибо видят в нем энергичного, самого убежденного представителя национальной идеи, тогда как наше преувеличенное миролюбие доставит нам в конце концов только свистки и шиканье. Высмеют — и вполне заслуженно — труд, который мы берем на себя, чтобы привести к согласию державы, слишком естественно расположенные к тому, чтобы быть в согласии всякий раз, когда дело идет об оспаривании и отвоевании у России ее исторического права или даже об отрицании ее права человеческого…"

В другом письме Тютчев напоминает, что Запад не раз приходил "выказать свое отрицание России и преградить ей путь к будущему".

Конечно, времена меняются. Теперь вроде бы Запад наш лучший друг. Но историю помнить не мешает и царям и президентам.

Вот мы видим, что претензии к власти по сути своей остались те же, что были и сто лет назад. Точнее, сто тридцать лет назад. Нравственное растление среды, окружающей правительство, — тогда, а теперь — растление самого правительства. Тогда государь нуждался в более твердой точке опоры, в национальном сознании, и теперь наша власть нуждается в этом. Только теперь все стало гораздо острее.

Дореволюционную Россию идеализировать не надо. Это видно и по письмам Тютчева. Не надо идеализировать и советскую Россию, тут всё ясно. Но надо искать подлинные интересы России во все времена.

"И пройдет время, пожалуй, много времени, прежде чем несчастная Россия, та Россия, какою её сделали, осмелится позволить себе более живое сознание своего Я и своего Права, чем может иметь хорошо расположенный к ней иностранец". Так считал Федор Иванович Тютчев.

Думаю, что времена эти еще не наступили. Наступят ли они когда? Хочется в это верить, хоть и раскручивается на глазах Бог знает что.

И все же верится, что будет у нас власть такая, которая не унижать нас будет, а утверждать наше достоинство.

Покойный В.В.Кожинов в своей ставшей уже легендарно-знаменитой книге о Ф.И.Тютчеве, изданной в серии ЖЗЛ (первое издание вышло в 1988 году) приводит высказывание А.Блока по поводу творчества И.Тургенева: "…Секрет некоторой антимузыкальности, неполнозвучности Тургенева, например, лежит в его политической вялости (разрядка моя. — Н.К.) Утверждение, безусловно, спорное и опираться на него вроде бы нет резона. Однако В.Кожинов, именно опираясь на это категорическое блоковское замечание, делает, со своей стороны, такой решительный вывод:

"Тютчев в высшей мере полнозвучен, ибо в его человеческую и творческую личность естественно вошло и политическое содержание". И тут, наверное, следовало бы поспорить с нашим замечательным культурологом, литературоведом и мыслителем, однако плодотворным ли окажется такой спор? Не продуктивнее ли поговорить о полнозвучности Тютчева в несколько ином ракурсе? То есть, признавая в принципе нерасторжимость в творчестве Тютчева "поэзии, любви, политики" (этими словами обозначена одна из глав в кожиновской книге), отдадим всё же предпочтение поэзии, хотя непосредственный разговор о ней, увы, невольно обретает и политический окрас...

В тяжелую для России годину Крымской войны (1854 год) Федор Иванович Тютчев написал пронизанное болью стихотворение, которое, на мой взгляд, необыкновенно созвучно жизни нашего Отечества в последнее десятилетие:

Теперь тебе не до стихов,

О слово русское родное!

Созрела жатва, жнец готов,

Настало время неземное...

Ложь воплотилася в булат;

Каким-то Божьим попущеньем