Чтение онлайн

— Так будет, если тяжесть — самоцель. Мы же уравновешиваем тяжесть текстов тяжестью музыки. А тексты у Калугина тяжелые...)

Впрочем, у поэтики Сергея Калугина своя эволюция. Она идет от плотного словесного плетения, от изощренного орнамента метафор и аллегорий, стоящего порой на грани пародийности:

Слепое время меркнущих зеркал

Мое дыханье водами объяло,

Дремавшего зерна не достигал

Хрустальный возглас Горнего Кимвала.

Но у Креста распластанных веков

Мне резал веки луч Альдебарана, —

Я ведал тайну сопряженья слов

В кровоточащих сумерках обмана,— от того сонмища красот, которое сам автор однажды определил шутливой формулой: "Бьется в тесном пантакле меандр" — к новой прозрачности, к легкости, лаконичности стиха и дыхания:

Мокрый тростник на полу.

Третью неделю дожди.

Поднимая циновки, смотрю

На теченье Великой реки.

Утром я вышел под дождь

И долго стоял, подставив лицо и ладони

Потокам воды — мне казалось,

Что Ты говорила со мной…

И рядом с этими строками так органично выглядит давний-давний "Мир моих снов". Сравнивая его нынешнее звучание: жесткий металл с уверенными мужскими интонациями — и запись без малого двадцатилетней давности: легкий юношеский голос на фоне акустической гитары, — испытываешь странное чувство, как бывает, когда в лице взрослого, состоявшегося человека вдруг проступают зыбкие черты юности.

А в "Последнем воине мертвой земли" предельная простота стиха сочетается с откровенной дидактичностью. И это приводит на память Владимира Высоцкого, из чьих песен росло раннее творчество Калугина. Контраст настолько разителен, что давние поклонники Сергея, привыкшие к непростой гармоничности "Нигредо", разводят руками в недоумении.

(Из дискуссий в сети:

"Что вы делаете с нами, своими поклонниками?! …Да, это супер-уровень для "Арии" и иже с ними. Я пошла бы и повесилась от счастья, если бы Лера Кипелов выдал такую песнЮ. Но вы?! Что касается музыки. А где она? Где ваша гитара, ваше изумительное искусство на ней играть? А может вы вовсе не Калугин? Вы его "злой брат-близнец"? Что вы сделали с настоящим Калугиным?"

"Сергей, не ожидал от Вас и группы "ОП" столь слабого сингла. Стихи не дотягивают даже до М.Пушкиной (и обязательно должны понравиться прыщавым подросткам), музыка... в общем, одна моя знакомая выразила это так: "Зато теперь Калугина можно играть в подъездах!" …Я надеюсь, что у Вас и группы будут рождаться, как и раньше, серьёзные тексты и серьёзная музыка, которые мы все так любим, а не такая лажа".)

А может, весь секрет "Последнего воина" в том, что у Сергея Александровича Калугина растет сын и многие вещи заново видятся глазами мальчишки, без полутонов и нюансов, без фитюлек и завитушек? Ведь в сущности, всё просто и понятно:

И можно тихо сползти по горелой стерне,

И у реки, срезав лодку, пытаться бежать…

И быть единственным выжившим в этой войне,

А я плюю им в лицо, я говорю себе: "Встать!"

Потому что зло есть зло, а добро есть добро, и какие тут могут быть вопросы? "Правильная песня, и мысль правильная, потому что бывает вот так, что хоть сдохни, а драться надо. А даже если сдохнешь, всё равно — надо…"

P.S.

(Из дискуссий в сети: "Рыдал. Рыдал горючими слезами, когда слушал "Последнего воина…" Несмотря на то, что продолжаю искренне любить творчество Калугина, уважать и восторгаться им... Вырос и из этого, как из коротких детских шортиков. Это нам, вырастающим, деревья кажутся ниже, а вещи мельче. А на самом деле — ни фига они не меняются. Так и стоят себе, все такие деревянные.

И никакой проблемы восприятия — нет.

Нет этой проблемы, как нет дырки в съеденном бублике".)

Иду я вечером в пятницу (23-го апреля) по весенней столице. Мимо синагоги. На душе десять тысяч цветов расцветают, солнце вовсю (но прохлада), выходные начались, сзади и спереди люди громко разговаривают о своих обстоятельствах (люблю). В кармане книжка новокупленная. Которую все давно прочли, а я нет ещё. Золотого цвета, прямо как флаг Афона, и название хорошее, и рекомендации. Не вытерпел, вытащил, открыл на ходу, рискуя в столб врезаться — но алча.

А на первой странице там написано:

"Мой друг Ашот Иванович Какашкин очень любит пить водку.

Вовочка накакал в фантик, завернул. "Хочешь, — говорит, — конфетку?" Ясное дело, хочу..."

Во-первых, зачем про Какашкина писать? Разве что из мизантропии. В смысле, ненависти к читателю. С таким именем и жить-то не стоит. Я понимаю, у нас в посёлке еврей жил по фамилии Гитлерхер. Такую можно с гордостью даже носить. А это... Имя для мелкой и настойчивой пакости. Каковой пакостью, собственно говоря, и является Ашот Иванович.

Во-вторых (и в главных) — зачем писать про водку?! Какую книгу ни возьми — везде про водку. За, против, за и против, между делом — но на каждом шагу.

Впрочем, понятно зачем. Мы же и впрямь фашисты и сволочи. Недоразвитые, в общем-то, люди. Нам, чтобы свой грех оправдать и другим его навязать, надо пропечатать его буквами. Желательно в художественной литературе. Покрасивее. Если пропечатано — значит, дозволяется, значит, по закону. Можно даже осуждать изо всех творческих сил. Лукавого называй хоть так, хоть эдак — всё призывание получается.

По совести, конечно, надо было зайти в Макдональдс и выкинуть книжку в унитаз. Или запустить ею в лицо негра Наташи из объединённых цветов Бенеттона. Или просто порвать. Порвал же я в лучшие времена книжку самого Какашкина прямо в магазине "Эйдос". Мелочь, конечно, но вспомнить приятно. И не хихикайте. Если бы все так поступили тогда, было бы в России настоящее гражданское общество. Ан нету его.

В этот раз я сподличал и книжку дочитал. Ничего нового — всё про водку и Какашкина. Ну, про портвейн ещё, про вермут, про людей с другими, более благозвучными фамилиями, но по сути — одно и то же. "Иванов напился, упал в коридоре и сблевал. Потом пришёл Петров, напился, поскользнулся на блевоте Иванова, упал и тоже сблевал. Творческие люди".