Чтение онлайн

В завершение церемонии открытия выставки, её организаторы ответили на вопросы представителей электронных и печатных СМИ.

Владимир Бондаренко:

Ушла советская эпоха. Ушла советская литература, оставшиеся могикане живут прошлым и не приемлют настоящего, не видят будущего. Какая литература формируется сегодня в России? Молодые уже не учатся у классиков советского периода. Смотрят, как на нечто устарелое, даже на наших великих классиков. Они чувствуют себя новыми варварами, впервые взявшимися за перо. Что представляет из себя эта новая русская литература? Где её почва? Где её традиции?

Александр Иванов:

Очень важно сказать о том, в какой ситуации наш разговор идёт. Россия, испытав невероятное поражение в девяностые годы не то, что распрямляется, но начинает делать выводы из своего горького поражения. Одна из наших опор на будущее — великая русская литература. Можно продать всю русскую нефть, весь газ, всё золото и алмазы, вывезти всех молодых женщин в бордели всего мира, но Толстого и Достоевского, Пушкина и Чехова у нас никто не заберет. Это наша Благодать. Может, мы и не заслужили такую великую литературу. Может, выстрадали. Она как Благодать на нас спустилась. Немцы свою классическую философию, что ли, заслужили? Тоже не особо. Это тоже немецкая Благодать. Итальянцы свою музыку… И вот мы имеем на все времена такую Благодать в нашей истории. Но зато и прошлое у нас, у России — это, мама, не горюй!

Кризис в литературе начался с того, что все толстые журналы, и левые и правые, стали публиковать всё запрещённое наследие. Кто-то публиковал Набокова, а кто-то Солоневича и Шмелева. Представляете, что происходило с молодыми литераторами, которые в это время входили в литературу? С кем им приходилось конкурировать? Оля Славникова конкурирует с Набоковым. И её нет, исчезает как комар. Или Слава Дёгтев конкурирует со Шмелёвым…

Этот вал публикаций уничтожил современный литературный процесс. Все времена, от Карамзина до Солженицына, сошлись в одной точке. Вовремя не прочтённые Набоков, Шаламов, Шмелев стали нашими современниками. Есть такая логика: вовремя не прочёл, потом уже бесполезно читать. Не прочли вовремя Джойса, сейчас его получили, и никакого влияния на нашу литературу он не оказал.

Ещё одна проблема, в которой мы все находимся до сих пор. Неожиданно в конце 80-х годов перед всей страной встал банальный выбор: или великая литература или нормальная бытовая жизнь. За великой литературой всегда такая кровушка стоит. Такие тонны страданий. И авторских, и народных. Так было от Данте и до Толстого. Гений Толстого взращен на гари и пороховом дыму и Отечественной войны 1812 года и Крымской войны 1854 года.

Конечно, большинство выбрало нормальную жизнь. Вдруг люди открыли, что жить интереснее, чем читать. Каждый стремился что-то сделать. Все девяностые годы люди просто выживали. И, конечно, в этом режиме выживания литература терпит поражение. Литературой становится сама жизнь. Все эти новые реалии: бандюганы, рекламы, проститутки на улицах, мерседесы, новые русские — это уже часть нашего нового языка. Мы не можем отвернуться от него, и сказать — это не наше. Это вошло в наш быт, в наше сознание. Даже в противостоянии мы взаимодействуем с новой реальностью. Это выбор между великой литературой и нормальной жизнью будет повторяться постоянно. Разрешить его невозможно, о нём не надо забывать. Но и напряжение этого выбора создает возможность новой великой литературы.

Хочу вернуться к словам одного из моих любимых писателей Владимира Личутина об интеллигенции. Представьте, что идет какая-то читательская конференция, и Валентина Григорьевича Распутина спрашивают: где сейчас добро? И он бы ответил: там-то и там-то в иркутской области, на берегу Байкала. Вот и Личутин ответил примерно также: добро в деревне. Но, к сожалению, как мне подсказывает жизнь, у добра исчез адрес. Добро лишилось прописки. Мы не можем сегодня любому телу приписать функции добра, красоты и правды. Где место литературы в этом мире, лишенном адресного добра. Я вспоминаю мысль Хайдеггера, который говорил о стихах Гёльдерлинга, немецкого поэта 18 века, что из жизни исчезли боги. Боги ушли и их место пустует. И жизнь — говорит Гельдерлинг в этом стихе — стала не поэтической. Интересная мысль, считает Хайдегерр, слово "не поэтическая" может употребляться в двух смыслах. Скажем, мы говорим — алгебра непоэтична. Это слитная непоэтичность. Но есть "не поэтическая" через дефис — говорит Хайдегерр. Когда где-то была поэзия, но она оттуда ушла. Было добро, но оно оттуда ушло.

Самое тяжелое, это понять, что место поэтического, и место самого прекрасного сегодня такое, что мы там себя представить не можем. Сегодня поэзия живет в самых нечеловечных местах. В супермаркете, где нет ничего русского или любого другого национального, где всё обезличено. Одна моя знакомая эмигрантка, живущая в Швеции, говорит, что когда на неё находит ностальгия, она идет в "Макдональдс". Везде всё так или иначе шведское, а "Макдональдс" обезличен, можно чувствовать себя как бы в Москве. И, оказывается, негры, цветные тоже идут в "Макдональдс" заглушить ностальгию по родине. Там нет ничего, что говорит о чужбине, о том, что ты в Швеции. "Макдональдс" есть везде. То же самое происходит с Интернетом, с огромными аэропортами, с развязками дорог. Новые места для поэзии.

Наша русская литература должна быть смелой, чтобы эти места осваивать. Как были смелы Толстой, Чехов и Достоевский. Это потом их назвали великими русскими писателями. Они были на переднем крае борьбы, осваивали новые зоны жизни и придавали им поэтичность. Проститутка Сонечка Мармеладова, распивочная в "Преступлении и наказании" — это отвратительные места, где человек унижен, где он оскорблен. И там наши великие классики находили место поэзии. Сегодняшние писатели, за ними тянется шлейф великой русской литературы. У молодого писателя такие родители, что мало не покажется. Тяжело с этим прошлым молодому писателю жить. Мой совет: ребята, немножко освободитесь от великого прошлого. Идите туда, где поэзии ещё не было, и находите её. Березки, лужайки, сибирские реки, к сожалению, уже не вами опоэтизированы. Вы ничего не добавите.

Владимир Бондаренко:

Ты правильно говоришь только об одном, Александр — в Швеции и Германии, в Испании и Англии эмигранты идут в "Макдональдс". Потому что всё остальное пространство подчинено национальной традиции и национальной культуре, английской ли, шведской, испанской. Вот и у нас в России всё должно русским, национальным, традиционным, и пусть у нас эмигранты тоже идут ностальгировать в "Макдональдс", ибо всё остальное, в том числе и культура, должно развиваться согласно нашему национальному менталитету. Если бы в Швеции всё было занято аэропортовско-макдональдским пространством, не было бы самой Швеции. В том числе и достаточно самобытной шведской культуры. Если в России всё станет обезличенным, исчезнет и понятие "Россия", и никакой новой русской литературы не будет. Надеюсь, такого никогда не случится. В "Макдональдсах" разрешат продажу спиртного, и они сами станут русским явлением, где уже не поностальгируешь по родной Германии, вот тогда и появится в них русская поэзия. Русский народ всё умеет русифицировать, от петровских реформ до большевизма.

И потом, не вижу я дилеммы: или нормальная жизнь — или великая литература. Жизнь-то у нас все эти годы идет явно не нормальная, загадка в другом: почему эта ненормальная жизнь новыми писателями почти не описывается. В такой жизни должна царить самая актуальная литература. В поисках утерянного добра и справедливости тоже можно создавать великие книги. Такие идут войны и трагедии: Чечня, Беслан, закрытые заводы, брошенные города, бандитские разборки, и ничего этого нет в литературе, нет этих новых героев. Почему так всколыхнули народ фильмы "Брат", "Война" и "Бумер"? Там же выведены эти новые герои, плохие ли хорошие, но идущие от нашей действительности.

В каждой Чечне, в каждом Беслане кроме предателей и трусов было множество подлинных героев. Мировая литература вся держится на героях. От Гомера и до наших дней. И любой аэропорт, любой "Макдональдс" оживет, посели туда русского героя. Я думаю, и в детективах нынешних читатели ищут эту правду жизни, этих героев, которых нет в серьезных книгах, ушедших в крутую депрессию и параисторические сюжеты. Нынешняя русская жизнь с её крутизной, по-моему, обязана дать новую великую литературу. Почему мы так ценим чеченских "героев" Басаева, Бараева, Абу-Бакара и не хотим видеть наших — от Шаманова до полковника Буданова? Разве что Александр Проханов в одиночку тянет на себе груз новой героики, и ему нет пока серьезной альтернативы. Хотя хороши рассказы Вячеслава Дёгтева, появился совсем молодой Захар Прилепин со своими "Патологиями" — романом о чеченской войне. Вот она — новая поэзия.

Молодые наши оказываются в тупике, они отказываются от традиций советского большого стиля, им кажется устаревшей наша великая классика. И они часто копируют того же Чарльза Буковски или Иона Бэнкса, становясь изначально вторичными. Действительность Беслана куда страшнее, чем самый грязный реализм Чарльза Буковски.

Алексей Шорохов:

Хочу кое-что заметить Александру Иванову. Сам Хайдеггер, если мы его касаемся, знал, где живет правда абсолютно точно. И ездил к своим любимым швабским крестьянам, просиживал в их хижинах и проводил с ними все свободное время. И правду видел в них.