Чтение онлайн

– Извините...

Триумфик? Ну ясное дело! И потому – а почему же еще-то?
– мой правдист-начальник смотрит на меня, хорохористую победительницу, безобманно сердечным и вместе печальным взглядом…»

«… - А тебе хоть раз пришло в голову, что твоя сестра обречена на гибель, ибо поднялась в одиночку против залгавшихся, заворовавшихся?

– Нет. Я думала, что не до такой же степени все... что как-то же образуется.

– И даже тогда ты не испугалась за нее, когда она рассказала тебе про травлю?

– Нет.

– Почему?

– У меня был шанс – сходить к партсекретарю...

– Понятно. Однако ты не забыла подробности, которые она перечислила в тот раз?

– Нет. Она... в том, доисторическом восемьдесят пятом... когда Горбачев призвал к «перестройке», когда всюду плакаты «Бюрократия, приписки – наш самый страшный внутренний враг...» Это следует взять в расчет... Все, во всяком случае многие, обнадежились... Она вдруг: «Лиль, опять начальство настаивает, чтоб я закрыла фальшивый наряд! Опять бесстыдно завышен объем работ и количество стройматериала! Науськанные прорабы ворвались ко мне в комнату и матом-перематом: «Фашистка! Работягам не даешь житья! Над работягами издеваешься! Откуда взяла, что мы рубероид в один слой положили?! Ты там была, на крыше, лезла на четырнадцатый этаж?! Нет! Ты, стерва, мать твою так и растак, в тепле сидишь!» Ну, я шапку на голову, руки в рукава: «Пошли сейчас же!». Мужички стихли, заюлили: «Да чего это вы, Инесса Ивановна, так близко к сердцу ... Да там же холодрыга, дождь сечет...» Лиль, ты думаешь, я не боялась? Еще как боялась! Три здоровых мужика в кирзачах, морды злые... Впереди них шагаю по черной лестнице, потом на чердак. Молчат, сопят... А на крыше ветрище как ударил в спину, чуть не упала, не покатилась вниз... И дождь со снегом в глаза. Ну что им, здоровилам этим, за которых начальство стеной, столкнуть меня с четырнадцатого... мол, оступилась, не удержалась. Пронесло. Не рискнули. Нащупала край рубероида, говорю: «И не стыдно вам? В один слой вместо положенных четырех! Это ж какая будет мука для новоселов! Ну где ж ваша совесть?!» А они, Лиль, уже внизу, под козырьком над подъездом, глядючи на мои заношенные сапоги: «Ну на кой тебе правда? Чего ты с нее имеешь? Кому она в этой Палате нужна позарез? Все умные, мозгой шевелят, друг дружке подножки не ставят, потому и при деньгах и при дачах. У тебя дача есть? Давай так: мы тебе такую дачку сгондобим, месяца не пройдет! Ты что, хуже их всех? Ну ты даешь! От бесплатной дачи отказывается! Ну, значит, тебя крутой кипяток за углом дожидается! Вкрутую сварят моментом!»

– И что же ты, Лилия Ивановна? Хоть теперь-то поняла, что каша заваривается нешуточная? Что пора, пора выхватывать сестру из этого кипящего котла?

– Ну как же, как же! Я ей кричала и в телефон и так: «Уходи, Инка, немедленно с этого поганого места! Вообще плюнь на свой диплом экономиста и иди хоть в библиотеку, отдохни среди книг! Где нет этих треклятых процентовок!»

– А она?

– Ни в какую: «Лиль! Ты что? Заодно с мерзавцами? Сдаться, значит? Но там-то, на крыше, победила все-таки я!»

Небо усмехнулось. И с этого момента оно расспрашивало меня с тем немного фальшивым, кротким заискиванием, с каким психиатры беседуют со вновь обретенным полоумным:

– Вы, Лилечка, до такой уж степени были ослеплены горбачевской «перестройкой»? И совсем-совсем не, так сказать, предугадывали, что шкурники с верхов кровно заинтересованы в развале страны? Заодно с мародерами – швондеровичами?

– Нет. Казалось, что против народа они все-таки бессильны. И что их, подлецов, не так уж много.

– Понимаю, понимаю... И потому, в азарте борьбы за справедливость для всех и самых, так сказать, «маленьких» людей-людишек вы в своем ослеплении не разглядели, что совсем уже поблизости маячит этот самый горький горшочек с пеплом? Верно? И не предприняли...

– Не совсем. Предприняла. Ничего Инке не сказала. Чтоб не остановила. Прямиком к партсекретарю Торгово-Промышленной палаты.

– О! С туза! И первое впечатление?

– Отменное. Встал из-за полированного стола, протянул руку, мягко, но энергично сжал мою. И попросил сесть. Крупный, плечистый мужик лет сорока пяти, ни сединки в черных кудреватых волосах. И сидит хорошо – без напряга в стане, чуток обмякши. Выбрит, как говорится, до мозоли на подбородке. Губы сочные, яркие. Еще что? Глаза карие, ясные и брови не из захудалых – густые, враскидку. И пахнет хорошо – одеколоном первой свежести.

– То есть нисколько не насторожился? Ни намека, так сказать, на самый крошечный испуг?

– В том-то все и дело! И чудо! Встретил меня прямо как родную и даже долгожданную! А слушал как! Словно и нет у него никаких других дел на сегодня как только дать мне полную волю. Само собой, я обнаглела и подробненько рассказала, как мою Инку травят в отделе капстроительства, как ее пробуют согнуть в дугу, чтоб она врала государству заодно с другими и влегкую подписывала фальшивые процентовки. И про то влепила, раз уж он такой благодарный, уникальный слушатель, как в этом самом отделе приживаются только услужливые во всех отношениях бабенки и какая тут заматерелая круговая порука с расчетом на собственную выгоду и никакого почтения в итоге к государственному интересу, хотя, казалось бы, идет перестройка, нас всех призывают к борьбе против показухи, воровства, демагогии и тэдэ и тэпэ.

– Ни разу не перебил? – спросило Небо кротким, почти умильным голосом все того же любознательного психиатра.

– Ни разу. Но когда, наконец, смолкла, погладил обеими ладонями свой лакированный стол и посмотрел на меня с особой, улыбчивой симпатией. И я чуть не улыбнулась ему в ответ. После первой же его неспешной, баритонально рокочущей фразы:

– Лилия Ивановна, как хорошо, что вы ко мне пришли.

– Обрадовалась?

– Еще б! Но дальше-то, дальше совсем расчудесное! Я ждала ну хоть микроскопического удивления, хоть капелюшечного несогласия с моей уничижительной оценкой целого коллектива! Ну хоть какого-то проблеска обычного в такой ситуации раздражения, мол, давайте не будем чересчур обобщать, грязнить целый трудовой конгломерат. Ну и все такое прочее. А он, глядя на меня все так же чуток улыбчиво, без заминки отзывается: «Вы правы, абсолютно правы, увы, увы, народишко «химичит» и там, и тут, забота об общем деле подменяется корыстью, начальство зачастую только приветствует обман государства, а, стало быть, благоволит к тем, кто участвует в этом обмане. Что логично: от начальства ты в полной зависимости. Захочет – даст квартиру, не захочет – не даст. То же и с путевками и прочим. Торжествует, и давненько, и почти повсеместно, круговая порука вельмож и челяди. Мы катимся... Торжествует «самый страшный внутренний враг», цитирую Ленина, - бюрократия, ее шкурный интерес. Приписки, очковтирательство, орущие «группы скандирования» на съездах, болтовня с самых высоких трибун, раздражающая людей... Масса чиновных приспособленцев в креслах – это путь к катастрофе. Ну да что я вам говорю, вы не хуже моего знаете положение вещей. Между прочим, по образованию я тоже журналист».

– А дальше что? – не без ухмылочки интересуется Небо.

– Восторг! Моя душа поет! Такой честняга! Единоверец! Умиляет даже его привычка то раздвигать руки во всю длину столешницы, то прижимать ладошку к ладошке, словно бы лелея внутри что-то сокровенное. А как красиво рокочет его баритон! И дальше он обобщает: «Изо всего этого следует... Сестра ваша Инесса Ивановна – случайный человек в отделе капстроительства. Ее травят и будут травить. У них там классическое коррумпированное сообщество. Она же – человек прямодушный и честный. Она из тех, кто вознамерился переделать мир под себя. Но это еще никому не удавалось. Ей следует подать заявление и уйти. Иначе ее все равно «уйдут». Клан есть клан. Бессмысленность и даже смехотворность ее борьбы очевидны».

Он встал. Он сделал все, что мог. Он так считал. Но я-то не считала. И потому: «Но вы-то можете что-то предпринять! Вы же – партсекретарь!!!» «Я?! – поразился изо всей мочи. – Но при чем это? Я же, кажется, грамотно показал вам расклад сил! Вашей сестре там не работать! Она желает, чтоб в строительстве не было приписок, чтоб не растаскивали стройматериал. Но где вы видели, чтоб в строительстве не воровали? Где? Повторяюсь – пусть уходит, иначе ее все равно съедят».

– И далее? – Небо не спускало с меня насмешливого ока.

– Далее я пошла к двери. Кое-как передвигая ноги, как пережеванная и выплюнутая. Но вдруг развернулась на сто восемьдесят да как заору: «Встать! И марш-марш на передовую! В окопы! На защиту Отечества! Поднимай бойцов в атаку личным примером! И ни шагу назад! Фашисты прут по всему фронту!» Чепуха. Не заорала. Обалдела. И, механически простукивая каблуками мрачный коридорище Палаты, так же механически, попугаисто выкрикивала про себя: «Какой мерзавец! Какой подлец! Какая циничная мразь!»

Так для чего я таскалась к партсекретарю Торгово-Промышленной палаты и выслушивала его беззастенчивую трепотню? Вовсе зазря? А вот и нет! А чтоб я лишний раз восхитилась его умом и проницательностью! Мою Инку «съели», как он и предсказал. А еще точнее – убили. И совсем неподалеку от его кабинета, благоухающего свежайшим одеколоном, украшенного чистеньким, дежурным портретиком куражливого Михал Сергеича, еще вовсю выдававшего себя за надежу и опору Всенародной взыскующей Правды и Справедливости.

Инка моя, Инка... Ну да, я – отпетая дура-дурища... Верила, верила, верила, что ну не может такого быть! Чтоб палатные подлецы, угревшиеся под мышкой у Кремля, пойдут на убийство?!

Инка моя, Инка... Но и ты хороша... Ну почему, ну на кой черт тебе надо было выскакивать на трибуну уже даже после того, как я рассказала тебе о своем пустопорожнем походе к срамному партсекретарю?

«О каких тут достижениях может идти речь, если у нас на миллион приписок?!» - отмочила ты, горе мое луковое... опять поперек победного речитатива начальствующих.