Чтение онлайн

На суде Бродский предстал как самовлюблённый и уверенный в своей гениальности проходимец. Но не только эти качества Бродского вскрылись на суде. На вопрос судьи о том, почему он часто менял место работы, Бродский ответил: «Я менял работу потому, что хотел как можно больше знать о жизни и людях». Общественный обвинитель, Сорокин, по этому поводу задал свой вопрос (общественный обвинитель – не прокурор, а выдвинутый трудовым коллективом из своей среды обвинитель): «Вы говорите, что у вас любознательность сильно развита. Почему же вы не захотели служить в Советской Армии?». Бродский отказался отвечать на этот вопрос. Но по требованию судьи ответил: «Я был освобожден от военной службы. Не “не захотел”, а был освобожден. Это разные вещи. Меня освобождали дважды. В первый раз потому, что болел отец, во второй раз из-за моей болезни». Почему Бродский сразу не захотел так ответить? Да потому что этот ответ был, мягко говоря, не правдив. Бродский был единственным сы-ном в семье, а его родители были пе-нсионерами по старости. По сове-тским законам он был признан единственным кормильцем в семье и поэтому был освобождён от службы в армии. Сказать эту правду - значит сделать себя посмешищем в зале суда. Представьте себе молодого, здорового и сильного парня, воспользовавшегося правом единственного кормильца не служить в армии, а в действительности живущего за счёт престарелых родителей, которым он, наоборот, должен был быть кормильцем и опорой. В этом эпизоде проявилась вся безнравственная сущность тунеядца Йоси. В военкомате он представлял себя единственным кормильцем своих родителей, а на деле тянул из них последнее. Низость! По-другому не скажешь. Не желая, видимо, присутствовать на позоре своего сына, родители Йоси не пришли на судебное заседание. Его нравственное убожество было для них очевидно.

Итак, непримиримый борец за нравственное убожество, за право жить паразитом Йося был сослан …нет, нет не в сибирские лагеря, не в рудники, а в российскую, крестьянскую глубинку, в Коношский район Архангельской области, в деревню Норинскую. В своё время великий русский поэт Пушкин за непримиримую борьбу с царским самодержавием тоже был сослан в российскую глубинку, в Михайловское. Находясь в Михайловском, Пушкин создал произведения, которые впоследствии стали знаменитыми и любимыми в народе. Ну а какими поэтическими изысками порадовал нобелевский гений Йося, находясь в деревне Норинской? Бродский вспоминал: «В Норинской сначала я жил у добрейшей доярки, потом снял комнату в избе старого крестьянина. То немногое, что я зарабатывал, уходило на оплату жилья, а иногда я одалживал деньги хозяину, который заходил ко мне и просил три рубля на водку». Через годы после трудотерапии в Норинской, находясь в США, в интервью Майклу Скаммелю на вопрос: «Как на Вашу работу повлияли суд и заключение?» Бродский ответил: «Вы знаете, я думаю, это даже пошло мне на пользу, потому что те два года, которые я провел в деревне, – самое лучшее время моей жизни. Я работал тогда больше, чем когда бы то ни было. Днем мне приходилось выполнять физическую работу, но поскольку это был труд в сельском хозяйстве, а не работа на заводе, существовало много периодов отдыха, когда делать нам было нечего». В Норинской им были написаны стихотворения: «Одной поэтессе» («Я заражен нормальным классицизмом, /А вы, мой друг, заражены сарказмом...»), «Два часа в резервуаре» («Я есть антифашист и антифауст. / Их либе жизнь и обожаю хаос...»), «Новые стансы к Августе» («Здесь, захороненный живьем, / я в сумерках брожу жнивьем, / сапог мой разрывает поле, / бушует надо мной четверг...»), «Северная почта» («Я, кажется, пою одной тебе...»), «Письмо в бутылке» («То, куда вытянут нос и рот, / прочий куда обращен фасад, / то, вероятно, и есть «вперед», / всё остальное считай «назад»...»), «Брожу в редеющем лесу. / Промозглость, серость. / Уже октябрь. На носу»/ и другая подобная белиберда и тарабарщина, замешанная на презрении к деревенской жизни, к крестьянскому труду и, самое главное, на унижении деревенского быта, деревенских людей. 4 сентября 1965 г. поселковая коношская газета «Призыв» опубликовала стихотворение Бродского «Осеннее» (Скрип телеги тем сильней, /Чем больше вокруг теней, /Сильней, чем дальше они /От колючей стерни. /Из колеи в колею /Дерут они глотку свою /Тем громче, чем дальше луг, /Чем гуще листва вокруг. /Вершина голой ольхи /И желтых берез верхи /Видят, уняв озноб, /Как смотрит связанный сноп /В чистый небесный свод. /Опять коряга, и вот /Деревья слышат не птиц, /А скрип деревяных спиц /И громкую брань возниц». Публикацию этого посредственного стихотворения, скорее всего, можно объяснить как некую поддержку деревенского поэта, каковым редакция газеты, видимо, посчитала Бродского.

Деревенский период оставил оригинальный след в творчестве уникального кота Йоси. «Там украшают флаг, обнявшись, серп и молот. Но в стену гвоздь не вбит и огород не полот», - презрительно бросает он, представляя русских крестьян бездельниками. И это говорит тунеядец, брезговавший физическим трудом в принципе.

Гвалт, поднятый Фридой Вигдоровой и поддержанный всеми международными еврейскими центрами, действующими традиционно под прикрытием девиза борьбы за права человека, дал свои плоды. Верховный суд РСФСР сократил срок трудотерапии Бродского в Норинской до одного года пяти месяцев. Он вернулся в Ленинград и продолжил паразитический образ жизни. Короткая деревенская жизнь только укрепила его кредо принципиального лоботряса. Власть под давлением мирового еврейского кагала просто закрыла глаза на его паразитирование. Никому в Советском Союзе, с его социалистической системой, согласно которой кто не работает, тот не ест, не было дозволено паразитировать, кроме как уникальному коту Йосе. Иосиф Бродский жил как бельмо на глазу у Советской власти. Открытое и нахальное тунеядство Бродского не столько раздражало органы власти, сколько возмущало окружающих простых граждан. Оно раздражало и глубоко огорчало в первую очередь родителей Йоси.

В закрытом маленьком еврейском кругу Йося паразитировал в качестве гениального поэта. И нехило паразитировал. Всегда в модной, дорогой и обязательно импортной одежде, он, как правило, проводил вечера в кафе или в ресторанах. Так лихо жить не могли себе позволить даже высокооплачиваемые граждане страны. Откуда юный трутень черпал средства для такой разгульной жизни? Ответа на этот вопрос нет. Его литературные поделки не имели сбыта и поэтому не могли быть источником его существования. Йося жил явно не по средствам. Яков Гордин и Лидия Штерн, близкие друзья Бродского тех лет, с возмущением вспоминают, что за ним постоянно следили. Но при такой разгульной жизни не по средствам было бы удивительно, если бы не следили. Ведь прямая обязанность любой власти в любой стране знать источники доходов своих граждан. И если гражданин живёт не по официально известным средствам, то он имеет незаконные источники дохода, которые органы власти просто обязаны выяснять и обложить как минимум налогом.

В те годы на советском поэтическом олимпе блистали такие взращённые военной порой поэты как Твардовский, Долматовский, Ваншенкин, Смеляков, Доризо и многие другие. На всю страну заблистали молодые дарования, такие, как Вознесенский, Рождественский. Молодёжь буквально зачитывалась яркой и нежной лирикой молодой поэтессы Юлии Друниной. В царившей в советском обществе атмосфере высокой поэзии полурифмованные поделки Бродского явно не котировались, они не были интересны своей поэтической фактурой. Они явно не отличались ни высоким слогом, который заворожил бы читателя, ни глубиной мысли. Поэтому мелкотравчатая поэзия Бродского (если её можно было назвать поэзией) просто физически не могла иметь успех. Попытка бродсковедов представить Бродского непризнанным в Советском Союзе гением не имеет под собой никакого основания. Уровень стихов Бродского можно охарактеризовать одним словом – посредственность. Всего лишь! В них не найдёшь яркого и самобытного слога, какой был у Твардовского, мужественной, жизнеутверждающей силы слога Ваншенкина, лаконизма и лапидарности слога Долматовского, человеческой и поэтому такой близкой и понятной простоты слога Смелякова, яркой и зримой фразы Рождественского, нежного женского, обволакивающего душу слога Друниной. А каков слог непризнанного гения Йоси? Не будем голословны. Обратимся его поделкам.

Бродсковед Кривомазов в написанной им биографии Бродского пишет, что «он упорно и напряженно учился на образцах, анализировал удачи и неудачи других поэтов, осваивал новые ритмы и строфику, чрезвычайно продуктивно работал творчески, писал оригинальные стихи, переводил, читал стихи и переводы на литературных вечерах. ...Его интерес к поэтическому пограничью – стыку белого стиха и ритмической прозы – привел к созданию знаменитого стихотворения «Остановка в пустыне», давшего позднее название его первому поэтическому сборнику, вышедшему в 1972 г. за рубежом». Стихотворение «Остановка в пустыне» было написано в 1966 году и посвящено слому в Ленинграде Греческой церкви и постройке на её месте концертного зала. Сокрушаясь о разрушенной церкви, Бродский смотрит на изменившийся мир через призму разрушенной церкви, через сломанный её алтарь. Правильная и интересная мысль. По-человечески она близка многим. В том же 1966 году в Ростове-на-Дону была снесена вторая по величине в городе церковь, в которой когда-то меня крестили. На её месте был построен Дворец спорта. Проходя мимо него, я, неверующий, всегда с ностальгией вспоминаю ту разрушенную церковь. Воспоминания прошлого, сожаления о потерях всегда тревожат человеческую душу. Но вот как низкопробно это представляет Йося в своём «знаменитом стихотворении»: «Когда-нибудь, когда не станет нас /точнее - после нас, на нашем месте /возникнет тоже что-нибудь такое, /чему любой, кто знал нас, ужаснется. /Но знавших нас не будет слишком много. /Вот так, по старой памяти, собаки /на прежнем месте задирают лапу. /Ограда снесена давным-давно, /но им, должно быть, грезится ограда. /Их грезы перечеркивают явь. /А может быть, земля хранит тот запах: /асфальту не осилить запах псины. /И что им этот безобразный дом! / Для них тут садик, говорят вам - садик. /А то, что очевидно для людей, /собакам совершенно безразлично. /Вот это и зовут: “собачья верность”. /И если довелось мне говорить /всерьез об эстафете поколений, /то верю только в эту эстафету. /Вернее, в тех, кто ощущает запах». Глубина мысли и метафоричность образа на уровне интеллекта дворняжки Жучки. Что для Йоси не удивительно. Он задирал заднюю лапу на всё, чего касался в своих кургузых поделках. Если же рассматривать слог Йоси на примере стихотворения «Остановка в пустыне», то рассуждения бродсковедов о стыке белого стиха и ритмической прозы понадобились им лишь для прикрытия серости его стихоплётства, для придания его корявому, малопривлекательному слогу видимости оригинальности и творческой глубины. Это шулерский приём, призванный выдать откровенное шарлатанство, трюкачество и кривляние Бродского за некие новаторские и оригинальные формы в поэзии. Такое «новаторство», такие «оригинальные формы» не имеет ничего общего с подлинным поэтическим искусством, а представляет собой ширму, скрывающую обычную бытовую посредственность. Подлинное поэтическое искусство несёт в себе яркость и одновременно простоту слога, реализм и понятность образа. Рифма, как созвучие слогов, создаёт в поэтическом произведении особый эмоциональный настрой, невозможный в прозе. Поэтому поэтическое произведение не может быть без рифмы. Нет рифмы – нет поэтического произведения. Громоздкие словопостроения Бродского, выдаваемые бродсковедами за «стык белого стиха и ритмической прозы», это не поэзия вообще. Оценивать художественный уровень поделок Йоси на фоне блистательной советской поэзии просто невозможно. Невозможно сравнивать несравнимое.

«Поэт, - писал знаменитейший еврейский писатель Шолом Алейхем, - настоящий поэт является для своего времени, для своей эпохи своего рода зеркалом, в котором отражаются лучи жизни, как в чистом источнике – лучи светлого солнца». (Собр. Соч., 1961 г., т.6, с.598). Можно ли отнести эти слова к поделкам Бродского? Нет, нет и нет! Его творения – грязный источник, наполненный себялюбием и презрением к окружающему миру. Его зеркало – грязное зеркало, в котором отражались нравы его окружения, и он был их рупором. Они его прославляли, поддерживая в его с юности засоренном величием мозгу собственную неповторимость и гениальность. Каково же было окружение Бродского, нравы которого он отражал – близкий друг Евгений Рейн, поэт Анатолий Нойман, журналистка Фрида Вигдорова, поэт Евгений Евтушенко, литературоведы Эткинды, близкие друзья Яков Гордин и Лидия Штерн. Как видим, все представители моисеевого племени. Этот список соплеменников можно продолжить.

Евгений Иванько, кандидат технических наук

В шестом веке до нашей эры, а это значит 26 веков назад, возник Эзопов язык, по имени легендарного баснописца. Появление его было объективным вызовом на тираническое управление обществом того времени.

Басня, это по истине тайнопись в литературе, иносказание, намеренно маскирующее мысль (идею) автора. Этим языком пользовались и наши классики, такие, как М.Е. Салтыков-Щедрин (сказки) и особенно народный дедушка И.А. Крылов.

У нас обычно вспоминают классиков к их круглым датам – дням рождения или смерти, но забывают об их повседневной деятельности во благо справедливости. Сегодня такое время, что обличаемые ими пороки и через века не увяли, а даже наоборот…

Возьмите хотя бы бессмертное: «У сильного всегда бессильный виноват:/ Тому в Истории мы тьму примеров слышим…» или «А Васька слушает, да ест». Крылатые выражения из басен И.А. Крылова можно приводить бесконечно, и все они, как говорят в народе, будут «не в бровь, а в глаз!». Разве не современен в наши дни «Квартет»: «А вы друзья, как ни садитесь,/ Всё в музыканты не годитесь»?

Басни Крылова приобрели мировое признание. В них сочетается суровая правда с глубокой мыслью и живописностью языка. Краткие и меткие крыловские изречения давно перешли в пословицы и поговорки, стали народным достоянием ещё при жизни баснописца. Это явление Николай Васильевич Гоголь, не менее известный классик и сатирик, чем Иван Андреевич Крылов, объяснял так: «Басни Крылова были мудростью самого народа». Говоря о баснях Крылова, ныне забытый литературный критик В.Г. Белинский постоянно отмечал сатирическую силу его басен, их народность и выразительность языка. «Басня как сатира есть истинный род поэзии», - писал он. Именно такие более 200 басен и создал Крылов, пользуясь этим жанром и басенным иносказательным языком как средством высказать горькую правду о вопиющих несправедливостях тогдашней жизни. Написал «тогдашней» и задумался – разве через два века справедливость восторжествовала? Нет! Изменились только её формы: было крепостничество, а стал непонятный капитализм, но всё так же «у сильного – всегда бессильный виноват!».

Крыловская сатира, осмеивая и обличая пороки и недостатки крепостнического строя, несла в себе и положительный идеал. «Быть сильным хорошо, быть умным лучше вдвое./ Что сила без ума - сокровище плохое». («Лев и человек»). А есть ли в нашем студнеобразном обществе какой-то идеал, и найдётся ли сегодня литератор, равный И.А. Крылову по таланту, обличающий современные пороки? Сомневаюсь, потому что сегодня сатирический жанр, тем более басня и фельетон, не в почёте.

Для басен Крылова показательно обращение к типическому. К созданию образов, которые раскрывают самую сущность социальных явлений. Его Львы, Волки, Медведи, Лисицы и Щуки с одной стороны, с другой Ослы, Овцы, Ягнята, Мыши и Лещи выражают вечные противоречия в бытии в обобщённых образах. Типичные характеры и в особенности специфическая яркость языковых красок делают басни Крылова произведениями реалистического искусства. Басни Крылова – образец художественного мастерства. В них как бы сконцентрировался весь творческий опыт писателя-драматурга, поэта-лирика, сатирика и баснописца. В самой «завязке» басни, в остроте сюжетных положений как бы заключена комедия в миниатюре, с типическими характерами действующих лиц, с индивидуальной характеристикой их речи, с драматически развитым диалогом. «Ах, я чем виноват?»/ «Молчи! Устал я слушать, /Досуг мне разбирать вины твои, щенок! / Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»./ Сказал – и в тёмный лес Ягнёнка поволок». («Волк и Ягнёнок»).