Чтение онлайн

Следует отметить, что педагогические идеи Фритца-Шуберта вовсе не есть нечто принципиально новое, поскольку базируются на теориях и наработках таких известных социологов и психологов, как Аарон Антоновский, Виктор Франкль, Эмми Вернер, Рут Смит. «Все они согласны с тем, - убежден Фритц-Шуберт, - что для того, чтобы стать счастливыми, люди должны найти смысл жизни, для чего необходима уверенность в себе, вера в свои силы, которые помогают не только преодолевать кризисы, но и делают возможным понять их причины». Неудивительно, что уроки «Счастья» проходят с большим успехом и любимы школьниками. «Научная оценка результатов показывает, - свидетельствует «Вельт ам зонтаг», - что ученики таких классов не только лучше себя чувствуют, но и считают свое школьное сообщество имеющим ценность и находят больше смысла в жизни, чем другие дети».

Сергей ЛАТЫШЕВ

Подлинный переворот в понимании современной наукой функционирования головного мозга сделали американские ученые, когда они открыли, что с годами его интеллектуальная мощь возрастает. Об этом сообщает лондонская газета «Дейли мейл» со ссылкой на новейшую работу известной исследовательницы Барбары Стоуч. При этом пик мозговой активности приходится на возрастной период в 50-70 лет.

Традиционный взгляд состоял в том, что с возрастом умственная деятельность человека снижается в связи с прогрессирующей гибелью - до 30% - клеток головного мозга - нейронов. Однако новейшие углубленные исследования мозга опровергли эту точку зрения. Как оказалось, нейроны не умирают с годами, хотя имеющиеся между ними связи могут быть потеряны в случае, если человек ими не пользуется. Что более важно, так это тот факт, что с возрастом в головном мозге увеличивается количество особого вещества - миелина. Оно способствует более быстрому прохождению сигналов между нейронами, что повышает общую интеллектуальную мощь мозга до 3 тыс. процентов по сравнению со средним показателем. При этом пик в активности производства миелина приходится на 60-летний возраст и выше.

Ученые установили и еще один поразительный факт: с возрастом человек получает способность одновременно использовать оба полушария головного мозга, решая сложные задачи и ища выход из кризисных ситуаций. До 50-летнего возраста между двумя частями мозга существует жесткое «разделение труда». При этом с годами мозг становится и более «глубоким» - он меньше подвержен смятению в результате получения необычной или излишне эмоциональной информации. Как заявил в этой связи профессор Университета Калифорнии Дилип Джейст, «мозг человека, за плечами которого находятся десятилетия жизни, менее импульсивен и более рационален». «Это то, что можно назвать мудростью»,– подчеркнул он.

Что касается забывчивости, то, по мнению ученых, она вызвана обширными знаниями и накопленным опытом взрослого человека, когда его оперативная память наполнена многочисленными фактами. В результате быстро «выудить» их из огромных информационных объемов является не столь простой задачей по сравнению с юношей, который мало что знает и понимает, отмечают нейрохирурги.

Виталий МАКАРЧЕВ

Г.К.: Как война ворвалась в Ваш дом?

Е.Г.: Я родился в 1921 году в городе Витебске. Мой отец до революции был членом боевой организации партии эсеров-революционеров. После 1917 года он отошел от какой-либо политической деятельности, трудился простым служащим. Осенью 1937 года отца арестовали, и уже через неделю, после второго допроса, он был приговорен Особым Совещанием к расстрелу. Приговор привели в исполнение в январе 1938 года. Об этом я узнал совсем недавно. А тогда получили уведомление со стандартной фразой на бланке: «Осужден на 10 лет без права переписки». Так, в одночасье из комсомольца-патриота я превратился в изгоя с клеймом сын «врага народа». Чтобы вы представили, насколько велики были масштабы репрессий, приведу простой пример. Из тридцати моих одноклассников у восьми был арестован один из родителей, а у Вани Сухова посадили и мать, и отца. Хорошо, что хоть нашу семью не выслали и меня даже не исключили из школы. Окончил десятилетку и работал инструктором технической школы при Дворце пионеров. Пришел срок призыва в армию, но меня не призвали, лишь зачислили в запас второй категории. Это означало, что даже в военное время, мне нельзя давать в руки оружие. Я еще не осознал тогда полностью, что Советская власть мне не доверяет, и по своей наивности даже подал документы на поступление в Высшее Военно-Морское Училище. Помню только, как военком грустно покачал головой, не говоря ни слова, принимая мое заявление. Одним словом, к началу войны все мои друзья служили в кадровой армии, а я работал и учился на первом курсе физмата Витебского пединститута. Когда объявили о начале войны, сразу явился в военкомат. Сказали: «Жди повестки, о тебе не забудем». Из студентов института сформировали истребительный батальон, вооружили старыми бельгийскими винтовками без штыков и послали на патрулирование улиц. Уже через неделю приказали сдать оружие и наш батальон расформировали. 3 июля 1941 года услышали обращение Сталина к советскому народу, знаменитое: «Братья и сестры! Победа будет за нами!», - и впервые поняли всю серьезность нашего положения, почувствовали, что война будет долгой и тяжелой. Через город шли беженцы. Но никто не отдавал распоряжение об эвакуации. 8 июля привел на вокзал мать с маленькой сестренкой и брата-инвалида. На перроне стоял пассажирский поезд, оцепленный вооруженными красноармейцами, а в привокзальном сквере ожидали посадки на поезд семьи командиров Красной Армии. Все эти семьи посадили в вагоны, никого другого к поезду не подпустили. Появился немолодой незнакомый майор, взял наши вещи и сказал: «Идите за мной». Провел мимо охраны, открыл дверь тамбура и буквально затолкал моих родных внутрь. Последнее, что он сказал: «Не покидайте поезд ни при каких обстоятельствах». Я не знаю имени этого благородного человека, но ему моя семья обязана жизнью, он спас моих родных от неминуемой смерти. Мать до конца жизни каждый день молила Бога за этого человека. Вернулся с вокзала, пошел платить за квартиру и электричество, сдал книги в библиотеку. Собрал дома какие-то пожитки и вновь пришел в военкомат. А там никого, все работники уже сбежали. Висит на стене сиротливо картина «Ворошилов и Горький в тире ЦДКА» да ветер гоняет вороха бумаг. Пошел в штаб 27-й Омской Краснознаменной дивизии, стоявшей в Витебске. Пусто. А на следующий день немцы несколько раз бомбили город. Тогда я впервые увидел убитых женщин и детей, лежавших на городской мостовой. По всему городу полыхало зарево пожаров, а на другом берегу Двины, через виадук входили немецкие танки. Гремели взрывы, подорвали мост и электростанцию. На центральных улицах зияли разбитые витрины продовольственных магазинов. Вдруг услышал цокот копыт. На бричках на городскую площадь въезжал крестьянский обоз. Мародеры. В своем большинстве женщины. На лицах смесь смущения и азарта.

Никакой обороны города не было. Только на одном из городских перекрестков я увидел пулемет «максим» и старшего лейтенанта, преподавателя военного дела в нашем институте. Он кричал: «Ничего! Сейчас мы этим гадам покажем!». Рядом с ним стоял молоденький красноармеец в необмявшемся еще новеньком обмундировании и смотрел на лейтенанта умоляющими глазами. С пулеметом против танков. До войны в Витебске проживало почти сто восемьдесят тысяч человек, а когда наши войска в 1944 году освободили город, в нем было совсем мало людей.

Г.К.:Как Вам запомнились горькие дороги отступления?

Е.Г.: Самое страшное, что навстречу фронту шли тысячи мужчин в гражданской одежде. Нет, они не искали полевые военкоматы. Это переодетые дезертиры возвращались по домам. Никто из них этого не скрывал. Становилось жутко на душе от масштабов массового предательства.

Как шли по дорогам толпы беженцев под непрерывными немецкими бомбежками, рассказано уже немало. На обочинах лежали тела людей, погибших при бомбежке, никто их не хоронил. Иногда все происходящее напоминало «театр абсурда». По одной дороге бредем мы, а параллельно нам движется немецкая танковая колонна. Танки облеплены немецкой пехотой, солдаты показывают на нас пальцами и гогочут. Когда стало ясно, что мы в полном окружении, многие повернули назад. Я шел всю дорогу с двумя гродненскими комсомольцами, но и они не выдержали лишений и испытаний. Пошли к себе домой. Нам на головы немцы листовки с воздуха сыпали. Мол, Москва взята, Красная Армия разбита. Бей жидов - комиссаров и так далее. Многие начали верить написанному в листовках. Встретил еврейскую семью, возвращавшуюся в Витебск. Мать, отец и трое детей. Старший сын - паренек лет семнадцати. Уговорил его родителей отпустить сына со мной. Встретил его после войны. Он воевал, был несколько раз ранен, вся грудь в орденах. Спросил о семье. Все его родные расстреляны в гетто.

Еды у нас не было. Питались земляникой, да еще иногда в деревнях добрые люди давали краюху хлеба. Мои ботинки разбились, и я шел босиком. Сердобольный дед в одной из деревень дал мне лапти. Вышли к своим в районе города Ярцево, там не было сплошной линии фронта. На станции выгружалась хорошо экипированная и вооруженная дивизия, прибывшая с Дальнего Востока. Это производило внушительное впечатление. Я испытывал ощущения близкие к потрясению. Стали просить о зачислении нас в эту дивизию. Привели к начальнику особого отдела. Я все о себе честно рассказал. А пожилой особист мне говорит: «Иди, сынок, ты еще успеешь повоевать». Вот так, в лаптях, дошел до Москвы, к дальним родственникам матери.

Пришел в райвоенкомат. Все командиры вокруг меня сгрудились, просят рассказать об увиденном за эти месяцы отступления. Показываю на карте, где выходил из окружения, рассказываю, что творится на дорогах войны. Сразу же нашлась «добрая душа» и позвонила «куда надо». Через полчаса в комнату зашли два сотрудника НКВД. Посадили меня в «эмку» и привезли в свой райотдел. Там я снова пересказал всю свою «одиссею». Эти чекисты оказались порядочными людьми. Меня отпустили, посоветовав никому ничего не говорить о пережитом, и даже дали адрес Московского государственного педагогического института... А запросто могли к «стенке поставить» с формулировкой - «за пораженческие настроения и вражескую пропаганду».

Пришел в МГПИ к директору института Котлярову. Он приказал зачислить меня на второй курс и даже выделил место в общежитии института на Трубной площади. Вскоре нас переселили в другое здание, а общежитие отдали особому диверсионному отряду, находившемуся в стадии формирования. Там были замечательные ребята, стали звать к себе в отряд. Снова особисты со мной беседовали, но в отряд отбирали только тех, у кого родственники не находились на оккупированной территории. А я не мог назвать адрес родных, поскольку не имел малейшего понятия, где они и успели ли вырваться из немецких лап. Так что диверсантом-партизаном я не стал. В военкомате сказали: «Жди, когда понадобишься, вызовем». А вызвали меня только весной 1942 года.