Чтение онлайн

«Московская правда» от 26.04.2012 г.

В публикации "Катынь, горечь души моей" я рассказал читателям, как невольно тема Катыни вошла в мою жизнь. В 1948 году я, как и все девятнадцатилетние юноши, которые живут интересами старших братьев, увлеченно слушал рассказы моего брата и его друзей-сослуживцев, расследующих события в Катынском лесу. Происходило это в красногорском поселке Брусчатый, где квартировали офицеры оперативного отдела специального лагеря военнопленных.

Лагерь был на особом положении, там находились люди из числа военнослужащих вермахта, представлявшие для Советского Союза важный интерес. Разведчики абвера, бывшие офицеры частей СС, посвященные в определенные оперативные тайны, и еще так называемые "звери", на которых в лагере собирали следственный материал для предания их военному суду за совершенные зверства во время оккупации. Работу с ними вели сотрудники управления по делам военнопленных центрального аппарата МВД СССР. Лагерь располагался рядом с Москвой, офицеры уезжали после рабочего дня домой в город или оставались ночевать в Брусчатом, где для них были отведены квартиры. По вечерам, когда все собирались за ужином, можно было услышать удивительные вещи. Сотрудники делились между собой соображениями разработок, сопоставляли факты, добытые за день, и договаривались о деталях дальнейших совместных действий.

Как я рассказывал о том в предыдущей публикации, в оперативном отделе лагеря работали блестяще образованные люди, многие из них безукоризненно владели несколькими языками, были и такие, кто в семьях советских дипломатов учился за границей, и все они безупречно владели отличным литературным стилем.

Хорошо помню, как один из них, Костя Горфан, специалист по венгерскому языку, оформил материалы разработки венгерского разведчика таким образом, что в управлении по делам военнопленных в Москве ими зачитывались. Уже в пятидесятых годах в Москву приехала на гастроли звезда венгерской оперетты Ханна Хонти. Костя конферировал ее выступления, одновременно выступая переводчиком реприз опереточной дивы и вопросов к ней зрителей.

Другой специалист, Юра Эльперин, впоследствии стал признанным литературоведом уже в Германской Демократической Республике. Правительство ГДР предоставило ему квартиру в Берлине, где он преподавал в университете.

Немецкий диалект этих офицеров был настолько аристократичен, что пленные считали их подданными рейха, перебежавшими к коммунистам. Вечерами за ужином в Брусчатом ребята со смехом рассказывали забавные истории из их отношений с пленными на допросах. Надо иметь в виду, что к этому времени уже три года как закончилась война, и между пленными и офицерами оперативного отдела отношения сложились если не сказать доверительные, то во всяком случае достаточно откровенные.

Лагеря уже расформировывали. А действующая при Красногорском лагере школа антифашистов направила в ГДР первый выпуск кадров для работы в республике.

Между прочим, среди этих выпускников оказался и человек, который стал одним из первых бургомистров в Западном Берлине. Под его авторством вышла книга о пребывании в Красногорском лагере, в которой он интересно рассказывал о том времени. Мне эта книжка попалась однажды в санаторной библиотеке, и я получил редкую возможность сверить свои впечатления о тех днях с еще одним очевидцем. Они полностью совпали.

Я рассказываю об этом потому, что сама обстановка в конце сороковых в Красногорском базовом лагере при управлении по делам военнопленных МВД СССР была лишена малейшего налета напряженности между людьми. И когда моему брату Володе поручили разработку пленного немца, который по ориентировке был участником расстрела пленных поляков в Катынском лесу, это поручение ничем не отличалось от прочих оперативных заданий. И даже командировка в Смоленск с этим пленным была куда легче, чем поездки брата по сожженным и разграбленным белорусским селам, где заплаканные женщины и дети разглядывали привезенные братом фотоснимки душегубов и узнавали в них палачей своих близких.

Рассказы Володи о показаниях немца по расстрелу поляков в Катыни и те обоснования, которые он приводил при этом, психологически были тогда убедительны и понятны. Я очень хорошо помню, как брат обсуждал их с товарищами во время вечерних посиделок. Все, о чем они говорили, выглядело абсолютно открытым и лишенным всякой двусмысленности. И впиталось в мою юношескую память со всей непредвзятостью.

Впрочем, я уже подробно рассказал об этом в прошлый раз, как и о том, что был обескуражен уже в наше время, когда история Катынского леса повернулась неожиданно другой стороной. Ведь все факты, установленные тогда нашими ребятами из оперативного отдела лагеря, выглядели не только выверенными с официальной точки зрения, но и естественными на фоне диких преступлений, совершенных немцами, о которых я слышал ежедневно от усталых офицеров по тем душным вечерам знойного лета. Да и, кроме того, все, кто пережил войну и был современником Нюрнбергского процесса, хорошо знали, что из пропагандистского дупла Геббельса вылетали только "утки" и ни одной достоверной информации. Собственно, сам Геббельс никогда и не скрывал, что эффект его пропаганды зависел от удачливой напористости хорошо препарированного голого вранья. И удивительно, как поляки, народ, приговоренный гитлеровцами к собственному холокосту, вдруг приняли очередную геббельсовскую "утку" "открытия тайны Катынского леса" за чистую монету.

После войны в Польше ненависть к немцам, истребившим в лагерях смерти сотни тысяч польских граждан, поставивших на поток доставку в Равенсбрюк польских женщин как подопытный медицинский материал для бесчеловечных опытов на живых людях, достигла фанатизма.

Хорошо помню, как в Красногорский лагерь привезли проституток из военных борделей, обслуживающих фашистских офицеров. Их привозили автобусами. Автобус мадьярок, потом румынок. Привезли как-то раз и польских женщин. Долго их в Красногорске не держали, два-три дня, пока проводились ставки опознания военных преступников. Потом женщин отправляли домой в Европу. Так вот именно польки до истерики проклинали гитлеровских живодеров, рассказывая на допросах душераздирающие подробности зверств оккупантов на польской земле. Бесчувственных к человеческим страданиям. Превративших ритуальные обряды в человеческие жертвоприношения, убежденных в своем превосходстве над поляками и потому присвоивших себе полное и беспощадное право измываться над беззащитными людьми.

Сейчас, когда события в Катыни опять заполнили политическую жизнь, я часто размышляю о том, как же коротка человеческая память. Какая же вековая злоба должна была накопиться у польского панства к России, если она пересилила ненависть к немецкому фашизму сороковых годов, когда Розенберг приговорил к онемечиванию всего лишь ничтожную толику поляков, остальную часть польского народа полагалось утилизировать на фабриках смерти. И если бы не Победа Советского Союза, это неминуемо произошло. Ведь что-что, а гитлеровская идеология была несгибаема.

Вот еще один пример тех дней. По одну сторону небольшого озерца в Красногорске располагался санитарный блок лагеря. И вот однажды пленные немцы устроили подкоп под этим блоком и рядами колючей проволоки. И попытались совершить побег. Это случилось, когда в лагерь доставили важную птицу из близких к Гитлеру членов абвера, чей статус был приравнен к Отто Скорцени. Такой же сухопарый, с таким же гейдельбергским шрамом через лицо, он по прибытии в лагерь с первых дней парализовал всех пленных. И подчинил их цели побега. Привычная сила страха перед ним у пленных была настолько внушительна, что информаторы замолчали. Несколько дней по его требованию пленные переносили в санитарный блок орудия земельного труда и прятали их под пол. И темной августовской ночью побег все-таки состоялся... Хотя это выглядело чистым безумием бежать через два года после поражения Германии из центра России, да еще и в немецких военных мундирах, в которых щеголяли пленные... Арийский фанатизм, порожденный верой в дело Гитлера! Закончилась эта авантюра печально. Сам гитлеровский любимец получил инфаркт в воде холодного проточного озера. Его тело прибило на следующий день к шлюзу плотины. Остальные вместо долгожданной отправки домой к своим Гретхен были высланы в сибирские строительные лагеря, о которых в блоках по вечерам пленные рассказывали друг другу с ужасом в глазах...

Несколько лет назад я прошелся на лыжах в сторону этого озера и был поражен, когда с пригорка увидел, что в бывшем санитарном блоке лагеря военнопленных, построенного со специальной целью в годы войны, из труб струится дымок, а вокруг играют дети. В блоке военнопленных до сих пор жили потомки победителей, ну а как живут потомки побежденных, я еще раньше удостоверился во время служебных командировок в Германию. Однако вернемся к делам 1948 года.

На берегу этого озера, поросшего соснами и мягкой мшистой травой, напротив злополучного санитарного блока лагеря, после работы офицеры купались, смывая усталость и дневные заботы. Нежась в лучах вечернего солнца, они продолжали говорить о повседневных делах. Одним из таких дел и было завершение расследования расстрела поляков в Катынском лесу немцами. Пленный подробно описал все события трагического действия. И оперативный отдел лагеря по заданию полковника Нефедова, начальника отдела, готовил для управления отчетные документы.