Чтение онлайн

Причём потрясла меня эволюция, которая произошла в душе Осипа Мандельштама во взгляде на роль Сталина в истории России и Советской страны.

И меня никто не переубедит, что такая личность, как поэт Мандельштам, могла менять взгляды под воздействием кого-то или чего-то конъюнктурного, может быть, даже ради спасения своей жизни. Не верю! Такие поэты пишут только сердцем и кровью! А теперь напомню историю сталиниады Мандельштама. В ноябре 1933 года поэт пишет:

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца, -

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны.

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг его сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучет, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подковы куёт за указом указ -

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него - то малина

И широкая грудь осетина.

За эту дерзкую эпиграмму, стихотворения “Холодная весна. Голодный старый Крым” и “Квартира тиха, как бумага...” по доносу в ночь с 13 на 14 мая 1934 г. О.Э. Мандельштам был арестован.

Поэт самолично написал текст эпиграммы на Сталина в кабинете следователя. Приговор был на удивление мягким - три года ссылки в уральский город Чердынь без последующего права жить в Москве и ещё двенадцати городах. После прибытия в Чердынь и случившегося там у поэта тяжелого психического припадка ему разрешили переменить место ссылки на Воронеж.

Во время пребывания в Воронеже, после почти годичного молчания он пишет много стихов.

Мне кажется, мы говорить должны

О будущем советской старины,

Что ленинское-сталинское слово -

Воздушно-океанская подкова,

И лучше бросить тысячу поэзии,

Чем захлебнуться в родовом железе,

И пращуры нам больше не страшны:

Они у нас в крови растворены.

Под влиянием окружающей жизни у поэта меняется взгляд на Сталина. “Стансы” (1935 г), в начале 1937 г. большое стихотворение “Ода”, посвящённое Сталину, потом “Средь народного шума и спеха...”, а в марте 1937 года:

Если б меня наши враги взяли

И перестали со мной говорить люди,

Если б лишили меня всего в мире:

Права дышать и открывать двери,

И утверждать, что бытие будет

И что народ, как судия, судит,

Если б меня смели держать зверем,

Пищу мою на пол кидать стали б, -

Я не смягчу, не заглушу боли,

Но начерчу то, что чертить волен,

И раскачав колокол стен голый,

И разбудив вражеской тьмы угол,

Я запрягу десять волов в голос

И поведу руку во тьме плугом, -

И в глубине сторожевой ночи

Чернорабочей вспыхнут земле очи,

И - в легион братских очей сжатый -

Я упаду тяжестью всей жатвы,

Сжатостью всей рвущейся вдаль клятвы -

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин.

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

5 июля 1937 г Мандельштам пишет “Стансы”, − последнее стихотворение о Сталине. Однако 2 мая 1938 г. поэт был арестован по новому делу, получил пять лет лагерей, где и умер в лагерной больнице под Владивостоком 27 декабря 1938 г.

Меня всегда интересовали две поэтические фигуры – Мандельштам и Пастернак, и постоянно возникал вопрос: почему так по-разному сложилась их судьба, почему, несмотря на равенство талантов, один из них умер в заключении, а другой был обласкан властями, стал Нобелевским лауреатом и умер собственной смертью? У Б.Л. Пастернака не было таких изгибов судьбы, как у О.Э. Мандельштама, его отношения с вождём вроде бы складывались ровно и благополучно. В 1935 г. он пишет стихотворение:

Я понял: всё живо.

Векам не пропасть,

И жизнь без наживы -

Завидная часть.

Спасибо, спасибо

Трём тысячам лет,

В трудах без разгиба

Оставившим свет.

Спасибо предтечам,

Спасибо вождям.

Не тем же, так нечем

Отплачивать нам.

И мы по жилищам

Пройдём с фонарём

И тоже поищем

И тоже умрём!

И новые годы,

Покинув ангар,

Рванутся под своды

Январских фанфар.

И вечно, обвалом

Взрываясь извне,

Великое в малом

Отдастся во мне.