Чтение онлайн

Сугубо догматическая позиция Бушина приводит его к тому, что мои слова, если Ленин не был отравлен физически, то, безусловно, его отравили духовно и политически, он почему-то рассматривает как доказательство моего прямого обвинения Сталина именно в физическом отравлении Ленина.

Однако у меня написано только то, что написано, и зря Бушин обрывает мою цитату как раз там, где я говорю о ленинских идеях, “вошедших в Политическое завещание”. Понятно, что слова о “Политическом завещании Ленина” В. Бушину не подходят, ибо они противоречат его концепции Сталина как любимого ученика и продолжателя дела Ленина. Однако доказано, что вся эта концепция не более чем старый миф, созданный самим Сталиным. Именно в своем Политическом завещании Ленин призвал к смещению Сталина с поста генсека партии за его политические ошибки, неумение пользоваться властью и грубостью. Вместе с тем наш объективный публицист об этих серьезных и принципиальных вещах говорить не хочет.

Для него более важным историческим фактом является письмо членам политбюро, в котором Сталин пишет, что у него “не хватает сил” откликнуться на просьбу Н. Крупской и дать яд Ленину. Бушин ставит мне в вину то, что я об этом письме не сказал ни слова.

Верно, не сказал, но только по одной причине — потому что данную тему не считал для себя “главной”. Повторюсь, для меня была важна не детективная история с отравлением Ленина, а история борьбы Ленина со Сталиным по принципиальным вопросам социалистического строительства. В частности, будет ли в России социализм создаваться “снизу” живым творчеством масс и интернациональными усилиями всех народов, как думал Ленин, или наше государство превратится в сугубо бюрократическую машину, создающую социализм по “указке сверху”, как полагал Сталин.

Что же касается содержания сталинского письма членам политбюро, написанного во время болезни Ленина, то не надо много ума, чтобы понять: Сталин в нем заботился о своем возможном алиби. Не секрет, что члены политбюро знали знаменитую фразу, брошенную Лениным во время избрания Сталина генсеком: “Этот повар будет готовить только острые блюда”. Сколько таких “блюд” он приготовил миллионам людей за период своей власти — сегодня знают все, но только не Бушин и ему подобные, желающие говорить высоким “штилем” о трагедии, которую якобы переживал Сталин во время болезни Ленина. Не переживал он этой трагедии. Об этом Бушин может узнать у исследователей, которых я не назвал в своей статье, но сейчас специально для него привожу: А. Ненароков, В. Наумов, В. Рогозин, Г. Серебрякова, В. Соловьев, Б. Бажанов, Р. Таккер, А. Авторханов и др.

В. Бушин, полемизируя со мной, много цитирует воспоминания М. И. Ульяновой, якобы доказывающие любовь Ленина к Сталину. При этом он, видимо, не знает, что многое из того, что она говорила о Сталине, затем ею было дезавуировано в сравнительно недавно опубликованных записках. Вот, в частности, как эти записки передают ее разговор с Лениным в начале марта 1923 года: “И. Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что он так любит тебя”. Ильич усмехнулся и промолчал. “Что же, — спросила я, — передать ему и от тебя привет?” “Передай”, — ответил Ильич довольно холодно. “Но, Володя, — продолжала я, — он все же умный, Сталин”. “Совсем он не умный”, — ответил Ильич решительно и поморщившись… Как В. И. не был раздражен, одно я могу сказать с полной убежденностью — слова его о том, что Сталин “вовсе не умный” были сказаны В. И. абсолютно без всякого раздражения. Это было его мнение о нем — определенное и сложившееся, которое он и передал мне”.

Вот так-то, Владимир Бушин, выглядит подлинная, а не фальсифицированная история!

В заключение коснусь фактологической стороны статьи. Бушин говорит о моем выступлении на 1-ом Объединительном съезде КПРФ. Я на этом съезде не выступал, а выступал на 2-ом съезде КПРФ, где высказал мысль, что новое левое движение должно отказаться от сталинизма. К сожалению, как показывает история, этого не произошло. Бушин считает, что я работал в “Правде” сто лет. Это тоже не так: я пришел в “Правду” в октябре 1991 г., когда многие, так называемые коммунисты, либо тряслись от страха, либо повально превращались в сторонников нового неолиберального режима. В это время я опубликовал в “Правде” статью “Три поворота истории за три дня”, в которой один из первых показал классово-политическую суть августовских событий. Наконец, Бушин предполагает, что “Правда” оказалась сегодня в трудном положении чуть ли не из-за моих антисталинских статьей. Это, мягко говоря, явная передержка: она оказалась в таком положении из-за более простой причины — характерного для сегодняшней прессы противостояния главного редактора со спонсором газеты. Трудности газеты начались осенью прошлого года, когда я уже в ней не работал и, тем более, не мог быть членом ее редколлегии, как думает Бушин.

И последнее. Бушин пишет свои статьи эмоционально, что само по себе неплохо. Однако интеллектуальный, моральный и литературный уровень их был бы гораздо выше, если бы автор подчинял свой публицистический темперамент обоснованию не устаревших исторических мифов и догм, а суровой правде истории.

I

Семен ну никак не мог привыкнуть, что его жена демократка.

— Это ж надо! — грохал он кулаком по кухонному столу, не обнаружив в кастрюле дежурного борща. — В собственном доме христопродавцы завелись. Где обед?!

— Сам вари, — беспечно отзывалась из спальни жена. — Свобода выбора, неужто до сих пор не понял?

— Все понял. Продали Россию за полушку — а что лично ты с этой продажи имеешь? Ну, ради чего ты на митинг бегала? Чтобы у нынешних правителей морды с жиру лопались?

— Митинги давно по вашей части, — огрызалась жена. — Сходи, пообщайся с бабками, что портретами Сталина размахивают. Поплачете вместе о светлом коммунистическом прошлом.

— Я на митинги принципиально не хожу, — шарил в пустом холодильнике Семен. — Что, и колбасы не осталось?

— А ты деньги на колбасу давал?

— Так ведь я из-за вашей гребаной демократии не могу заработать! — пытался взять себя в руки Семен.

— Сейчас любой нормальный человек может заработать.

— Я, значит, ненормальный?

— Ты, милый, красно-коричневый.

— Как же ты терпишь оного?

— Привыкла. Была бы помоложе…

— Да новым русским такие, как ты, даром не нужны. Топ-модель нашлась.

Но если без предвзятости, Маша еще была ничего. Бедра хоть и пошли венной сеточкой, но живот не торчит, груди не висят, лицо подрисовано в меру.

А вот мозги набекрень. Пялится в ящик, поддакивает телекомментаторам: народ быдло, российские военные дураки, чеченские боевики душки. А тот, кто не с нами, тот против нас. Как уж Ельцина хаяла за Чечню, а перед выборами примолкла.

— Ельцин наш рулевой? — подмигивал Семен.

— За Зюганова голосуют одни кретины! — отказывало чувство юмора Машке.

— Неужели еще не все продали? — останавливался перед телевизором Семен. — Прям зубами за власть держатся. Пока будут такие, как ты, России с колен не подняться.

И начиналось: а при тех, а при этих, да вы, да мы…

— Как я с тобой живу?! — изумлялся доведенный до белого каления Семен.

— Действительно! — дергала плечиком Маша. — В постели ко мне не прикасайся!

Частенько и не давала. Кому, к лешему, нужна такая жизнь?

Семен мучился в поисках выхода. Нет, в новое пришествие коммунистов он не верил. Смотрел на молодежь, торгующую, жующую жвачку, потягивающую пивко, и качал головой: нет, не вернуться коммунистам в Кремль. Не семнадцатый.

Он где-то вычитал, что конец столетия для человеческой цивилизации, идущей своей дорогой в неведомое, всегда оказывался ямой. Человечество весело и уверенно шагало по этой, значит, дороге. Потом оно чуть притомлялось, начинало спотыкаться, и в девяностые годы падало. Чаще всего падения были легко переносимыми. Поморщится человечество, почешется, сделает глубокий вдох-выдох — и дальше. Но иногда оно так трескалось мордой о твердь, что несколько лет лежало едва живое. Города и веси в руинах, по лесам пируют вороны-трупоеды, в нераспаханных полях волчий вой. Лежит человечество, едва шевелит окостеневшими членами, не может сообразить, как подняться и в какую сторону двигаться.