Чтение онлайн

Телефон: 486-80-82.

Режим работы: с 10.00 до 18.00. Перерыв с 14 до 15 час.

Выходной — суббота, воскресенье.

Вышел из печати N 5 газеты “День литературы”. В нем вы прочтете программную статью председателя Союза писателей России Валерия ГАНИЧЕВА, беседу президента Беларуси Александра ЛУКАШЕНКО со студентами Литературного института, миф о герое Эдуарда ЛИМОНОВА, острую писательскую публицистику Виктора ТОПОРОВА, Николая ПЕРЕЯСЛОВА, Льва АННИНСКОГО, стихи Станислава КУНЯЕВА, проблемные социальные рассказы Александра СЕГЕНЯ и Александра БРЕЖНЕВА, размышления о литературе Ал. МИХАЙЛОВА, Ю. АНДРЕЕВА, А. ВОРОНЦОВА, пародии Евгения НЕФЕДОВА.

Гл. редактор — Владимир БОНДАРЕНКО. Газета продается у распространителей “Завтра” и в редакции. Тел.: 245-96-26. Приглашаем желающих распространять газету по Москве.

6 июня — день рождения Александра Сергеевича ПУШКИНА “…Не было бы Пушкина, не определилась бы, может быть, с такою непоколебимою силой (в какой это явилось потом, хотя все еще не у всех, а у очень лишь немногих) наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов”.

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ Из “Речи о Пушкине” 8 июня 1880 г. в Москве [gif image] А. С. Пушкин. Автопортрет в бурке, верхом

ЗА ВСЕ ДОЛГИЕ МЕСЯЦЫ набегов на Хоробичи Калистрат ни разу не зашел к Роднеге в дом, ни разу не спросил, как она живет, есть ли у нее отец, мать, муж, дети. Отпустив ее, бросив лежать в разорванном платье на траве или на снегу, он вскакивал на Карну и все так же наметом уходил в Половецкое поле. Но когда Дон оставался позади и влажные его ветры сменялись суховейными, полупустынными, Калистрат усмирял Карну, отпускал поводья и начинал задремывать…

И почти всегда в этой его полудреме Калистрату чудились древние, не в его памяти времена. Широкая, неохватная глазом степь, посреди степи ханский, охраняемый бесчисленным войском шатер, а внутри этого шатра на золототканном ковре он — Кончак. К нему приводят молодого русского князя, приехавшего просить ярлык на княжение в каких-нибудь северных городах: в Чернигове, в Новгород-Северске или в Курске.

— Дань привез? — спрашивает его Кончак, — Жену, детей?

— Привез, — отвечает князь. И Кончак, видит, как лицо его бледнеет.

— Хочу видеть, — повелевает хан.

Вводят жену, тоже совсем еще молодую и тоже намертво бледную, а вместе с ней двух сыновей, княжичей семи и восьми лет.

Кончак оглядывает княгиню, которая стоит, низко склонив перед ним голову, потупив глаза, и ему нестерпимо хочется холодного, только что вынутого из глубоких погребов и колодцев кумыса.

— Хорошая у тебя жена, — с улыбкою говорит он князю, — а дети еще лучше.

Князь что-то беззвучно шепчет, наверное, даже молится своему неверному богу, но вслух ничего не произносит, и тогда Кончак улыбается снова:

— Ты получишь ярлык.

Князь и княгиня падают на колени, начинают благодарить его, но Кончак прежде этого подает знак своему верному слуге и лучшему из лучших воинов Ахмату, и тот, выхватив из-за пояса острый половецкий нож, поочередно кидает на пол княжичей и ловким, заученным движением вырезает им глаза.

— Ярлык стоит больше, чем глаза твоих сыновей, — говорит Кончак христианскому князю и велит увести его.

Судьба князя тоже уже решена: Ахмат отрежет ему вначале язык, потом выколет глаза и утопит вместе с княжичами (если только они доживут до этого) в котле с кипящим жиром. А княгине Кончак велит остаться. Кумыс уже вынут из ледников и колодцев, и молодая княгиня сгорает от желания как можно скорее подать всесильному Кончаку кувшин…

…КАЛИСТРАТ ПРОСЫПАЕТСЯ, холодеет сердцем и страшится всех этих своих видений. Откуда они в нем и зачем?

Вначале он думал, что они исходят от его имени, почти нигде теперь не встречаемого, напоминающего звуком своим острый, рассекающий удар сабли. Имя это придумал Калистрату в непробудном пьянстве и нищете отец. И, кажется, придумал назло матери, безропотной, терпеливой и ласковой женщине. Гордясь своим казачьим происхождением, он постоянно называл ее инородкою (а она действительно была такою, из лесных северный мест), постоянно бил. А когда она, пытаясь оборониться или сбежать из дому, хватала на руки малолетнего Калистрата, он пьяно ухмылялся и останавливал ее, Бог знает где услышанным стишком:

Напевала моя матушка,

Колыбель мою качаючи,

Будешь счастлив, Калистратушка,

Будешь жить ты припеваючи.

И вот накликал на единственного своего сына беду и ярость. Калистрат хотел уже было подать прошение о замене имени, хорошенько разузнав, что подобное возможно и что так делают многие, кому жить с природным, даденным от рождения именем невмоготу. Но потом он все же отказался от этого намерения. Беда тут скрывалась не в имени. Сколько Калистрат встречал людей с именами ничуть не лучше его: Авксентий, Мардарий, Никодим — а ничего, жили они покойно, тихо, в ладу с соседями и с самими собой. Пахали, сеяли, убирали по осени урожай и уж, конечно же, не носились, обезумев, на неоседланной кобыле по зеленям и пажитям…

И тогда Калистрату пришла в голову совсем иная догадка. Томление его и ярость исходят от того, что он живет некрещеным. Отец, наверное. опять-таки затем, чтоб досадить богомольной, державшей в доме иконы матери, не крестил его и запретил даже об этом думать, называя себя почему-то человеком “партейным”, хотя никогда им не был. Мать ослушаться его не посмела, не понесла Калистрата тайком в церковь в дальнее лесное село Кораблево, не пригласила священника или хотя бы какую-либо монашку домой, так и оставив сына жить нехристем. Да и как было пригласить, когда отец под горячую, пьяную руку все ее иконы изрубил топором и сжег на костре, не подумав о том, что с некрещеным его сыном в будущем могут приключиться видения и ярость…

И вот Калистрат решил исправить гордыню и недогляд отца с матерью. Принарядившись поприглядней, в праздничную выходную рубаху, он сел на Карну и поехал в село Кораблево с твердым намерением окреститься. И попал очень вовремя, в крестильный день.

Пожилая церковная служка, торговавшая за невысоким прилавочком-приступком иконами, свечами и нательными крестиками, доходчиво объяснила ему все таинства, похвалила за добрые намерения. Но в самый последний момент, когда Калистрат уже направился к алтарю, где стояла купель со святой водой и где толпился народ с младенцами и малыми детьми, вдруг и озадачила его:

— А у тебя крестный отец и крестная мать есть?

— Нет, — с тревогой ответил Калистрат, дома на хуторе об этом загодя не подумавши.

— Тогда придется повременить, — задержала его служка. — Без крестных отца и матери не полагается.

Но Калистрату временить и откладывать свое намерение на потом было некогда. Ярость уже опять подступила к нему, опять давила изнутри, требуя выхода, и дело тут было только за книгою, за грозными и грозящими ее строчками:

Дълго ночь мъркнет,