Чтение онлайн

Как вспоминал Андрей Плоткин, друг Шолохова, работавший на Дону председателем колхоза, тот ему однажды сказал: "Смотри, ручку у двери ходоки оторвали!" — столько у него было посетителей, просителей, жалобщиков. А целы ли дверные ручки в ваших квартирах и дачах, Миша, Ваня, Владимир Васильевич и остальные? Нет ли на пути к ним колючей проволоки, секретных кодов, сигнализации да телекамер, как у вечно живого классика Солженицына?

А еще месяцами жил в доме Шолохова В.И.Ходунов, одинокий карлик из станицы Букановской и был у него друг — Николай Сулин, с которым вместе рыбачили, на охоту в Казахстан ездили, — от рождения глухонемой. Обоих возил писатель в Москву показать. Кто из вас, друзья способен на такую необыкновенную дружбу?

Покойный Петр Сажин рассказывал, что однажды в Москве году в 25-м какой-то человек оскорбил на трамвайной остановке женщину. Шолохов тут же подошел к нему и влепил затрещину. А кто из вас, друзья?.. От Солоухина я не раз слышал, как он однажды в ресторане ЦДЛ дал пощечину писателю М.Б. Да, был такой случай, но, во-первых, этот писатель-фронтовик был на пятнадцать лет старше да еще и тяжело болел чахоткой. Что ж за доблесть ударить такого? А главное, ведь ударил не за оскорбление женщины и вообще не за другого, а за свою собственную обиду.

Был в молодости еще такой случай. В 1923 году в Москве дали Шолохову ордер на комнату в Георгиевском переулке, что за нынешней Госдумой. Но комната была занята, пришлось из-за нее судиться. Суд решил дело в пользу Шолохова. Мария Спуре, женщина, у которой начинающий писатель отсудил комнату, в отклике на одну статью Л.Колодного писала ему: "Шолохов поселился в моей комнате и благодаря своему веселому и общительному характеру расположил к себе всех жильцов квартиры и стал даже часто заходить к нам." Разве это не чудо — отсудить комнату и остаться в прекрасных отношениях! Кто из вас, друзья Солоухина, мог бы повторить это чудо?

Евгений Поповкин, тогда главный редактор журнала "Москва", пригласил Шолохова в писательскую компанию, возможно, в ЦДЛ, встречать новый 1959 год. Михаил Александрович поблагодарил, но отказался: была больна Евгения Григорьевна Левицкая, и он хотел в эту ночь побыть рядом с ней. Её дочь вспоминала о том времени: "Маме исполнилось 79 лет, у нее обострилась давняя болезнь — диабет и другие недуги. Шолохов привез к её постели знаменитого профессора Мясникова. Врачи считали больную обреченной. Но Шолохов уговорил профессора Гуляева сделать сложную операцию — ампутацию ноги. Михаил Александрович не мог сдержать слезы в больнице, плакал. Операция прошла успешно. Он навещал маму и так продлил ей жизнь на полтора года..." Тут никаких вопросов подопытным друзьям я уже не задал бы...

ДА, ШОЛОХОВ БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ НЕОБЫКНОВЕННЫМ, общим аршином мерить его нельзя. А Солоухин, меряя гения своими аршинными друзьями, довел дело до нелепости, до анекдота. Ф.Кузнецов в вопросе о том, как Шолохов относился к обвинениям в плагиате, тоже берет в руки аршин и рассуждает просто, прямолинейно: обвинения — ложь, клевета, значит, писатель переживал, мучился, это и свело его раньше времени в могилу... Прежде всего замечу, не следует думать, что подозрение или обвинение в плагиате всегда, при всех обстоятельствах оскорбительно. В моей литературной жизни было три подобных случая, и не каждый раз меня это огорчало, порой — совсем наоборот. Я был заподозрен в плагиате при первой же попытке напечататься. Дело было зимой 1945 года на фронте, в Восточной Пруссии. Я послал в нашу армейскую газету "Разгромим врага" лирическое стихотворение. Через несколько дней получаю письмо: "Тов.Бушин! Стихотворение Ваше получил. Оно настолько хорошо, что у некоторых товарищей из нашей редакции возникло сомнение: действительно ли Вами написана эта вещь? Не списана ли она из какого-либо журнала. Прошу прислать другие Ваши стихи и указать Ваше воинское звание.

20 февраля 1945г. Капитан С.Шевцов."

Сергей Александрович Шевцов — царство ему небесное — был довольно известным в ту пору поэтом-сатириком. После войны работал главным редактором "Крокодила"... Я бегал по всей роте с этим письмом и читал его друзьям, захлебываясь от радости и гордости. Еще бы! Ведь плагиатор имеет прямое отношение к литературе, это как бы первая ступень её, и вот я пока ни разу не напечатался, ничего не сделал, а уже плагиатор! Уже первую ступень одолел. Ночью на нарах, мешая спать соседу Кольке Белоусову, я в упоении шептал слово, красивее которого тогда для меня не было: " пла-ги-атор... пла-ги... "

Второй раз это случилось в 1951 году. Мой однокурсник Гриша Фридман, который тогда вдруг стал Григорием Баклановым, на моей защите диплома назвал меня фашистом. Уже тогда, в молодости, он был злой, как сто чертей и три ведьмы в одном флаконе. И сильно меня не любил. А тут еще незадолго до этого было такое дело. Когда он появился в "Литературке" под псевдонимом, ему кто-то из наших ребят сказал: "Гриша, в чем дело? Ведь Бакланов — это же второстепенный персонаж фадеевского "Разгрома". А главный герой романа — Левенсон. Почему бы тебе не взять этот красивый псевдоним?" Все рассмеялись, а Гриша осерчал. Я хохотал всех громче — еще бы не фашист!..И вот, как говорится, взяли бедного Гришу на густые решета. На партсобрании он не настаивал, что я фашист из дивизии СС "Мертвая голова", но принялся доказывать, что я не советский человек. Уже в наши дни он писал в "Знамени", что этот эпизод едва ли не загубил всю его блистательную литературную карьеру. Крутая чушь. Через несколько дней приехал он ко мне домой со своими извинениями, и на этом все кончилось. Но сейчас дело не в этом, а в том, что доказывая, какой я опасно не советский, Гриша тоже обвинил меня в плагиате. В "Московском комсомольце" я напечатал статью о повести Юрия Трифонова "Студенты". Так вот, Гриша заявил: Бушин не сам написал статью, а пошел на обсуждение повести в Юридический институт, все там застенографировал и выдал за свое. Не скажу, что это меня тогда порадовало, скорее опечалило: с кем сидел пять лет в одной аудитории!..

Третий случай произошел в 1979 году. В журнале "Москва" появилась моя неласковая статья "Кушайте, друзья мои... Все ваше" о романе Б.Окуджавы "Путешествие дилетантов". Статья произвела немалый шум. И вот, выступая 24 декабря в московской библиотеке №114, заведующим которой был мой школьный друг Вадим Тарханов, Окуджава заявил: "Статью писал не Бушин, а целая бригада. Он же только дал свое имя, потому что у него уже была гнусная статья обо мне в "Литгазете". И что же? Я опять ликовал, как в юности на фронте: вот ведь какой я, за целую бригаду меня принимают.

У Шолохова, конечно, все было иначе. Слов нет, когда в 1928 году клевета обрушилась на молодого писателя, он негодовал, терзался. 1 апреля 1930 года в письме к Серафимовичу писал: "Что мне делать, Александр Серафимович? Мне крепко надоело быть "вором". На меня и так много грязи вылили... У меня руки опускаются, и становится до смерти нехорошо. За какое лихо на меня в третий раз ополчаются братья-писатели?"

По молодости лет и неискушенности в делах литературных Шолохов не знал, что история эта стара, как род людской. Еще Свифт писал: "Когда в мире появляется настоящий гений, вы можете легко узнать этого человека по обилию врагов, которые объединяются против него". Серафимович мог бы ответить Шолохову еще и словами Бальзака: "В Париже, когда некоторые люди видят, что вы вот-вот готовы сесть в седло, иной начинает тащить вас за полу, а тот отстёгивает подпругу, чтобы вы упали и разбили себе голову, третий сбивает подковы с копыт вашей лошади; самый честный — тот, кто приближается к вам с пистолетом в руке, чтобы выстрелить в упор. У вас есть талант, мое дитя, и вы скоро узнаете, какую страшную, непрестанную борьбу ведет посредственность против тех, кто её превосходит". И так во всех парижах мира... Конечно, вынести все это молодому писателю было трудно. Но он представил комиссии, которую возглавлял Серафимович (Л. Колодный пишет, что М.И. Ульянова), рукопись двух первых книг, комиссия опубликовала в "Правде" заявление -- и буря клеветы пошла на убыль, а потом и вовсе заглохла.

Но ведь в 1974 году, когда Солженицын в том самом Париже вцепился зубами в полу Шолохова и пытался сбить подковы с копыт его донского скакуна, Михаил Александрович давно уже был не молодой автор, только что вступивший в литературу. Он был увенчан и прославлен во всем мире. И вот теперь ему опять вытаскивать рукопись, доказывать, оправдываться? Да еще перед кем — перед Солженицыным! Перед человеком, которого он считал "болезненно бесстыдным"... Он не мог, он брезговал, считал унизительным. По воспоминаниям Анатолия Калинина, инспирированную Солженицыным книгу Медведевой-Томашевской "Стремя "Тихого Дона", в которой супернаучно доказывается, что автор эпопеи Федор Крюков, Шолохов дочитал до 44-й страницы и бросил: "Скучно!" Иначе говоря, с высоты своего скакуна плевал он на лысину Солженицына, согбенного у копыт его коня, и на всю его мышиную возню да злобный писк в Париже.

И последний довод. Ведь в связи со такими сочинениями, как солженицынское "Красное колесо", никогда не возникнет "проблема авторства". Да подавись ты, Меч Божий, своим "колесиком "! А вот”Илиаду”, "Гамлет" или "Тихий Дон"... Впрочем, есть версия, что "Архипелаг ГУЛаг" написал не Солженицын, а смастачили его в ЦРУ. В одном издании уже готовится публикация на сей счет.

Л.Колодный в конце своей книги пишет: "Слова Александра Солженицына вдохновили меня в 1983 году начать расследование, которое привело к находке шолоховских писем и рукописей. Его же слова побудили многих литературоведов на поиски мнимых авторов "Тихого Дона". Чем объяснить, что великий писатель, призывавший народ жить не по лжи, пробудил такую черную силу, которая породила на свет "Стремя "Тихого Дона" и подобные клеветнические опусы?" Чем объяснить? Неужто, Лев Ефимович, до сих пор так и не поняли? Да только тем, что человек, которого именуете "великим писателем", — самый великий и преуспевший лжец в русской истории. Да, только этим.