Чтение онлайн

Дома я уже понял, что она дрожала не от холода — а от какого-то перенесенного только что шока. Налил ей той же брянской водки — после чего Наташка и поведала мне свое приключение, приведшее уже меня в итоге в легкий шок.

Значит, в моей записке в поезде я ненароком попал пальцем в небо. Ее и впрямь везли под конвоем из нехлебного города Брянска на продажу в хлебную Москву. Где эта черная Юлька служит "мамкой", то есть сутенершей. А у Наташки в Брянске еще четверо сестер и братьев. Мать не работает из-за болезни, отца недавно с работы сократили. Всю семью кормят один старший брат и бабушка, которая получает пенсию и держит огород с картошкой.

Юлька через Наташку еще раньше набирала себе голодающих девчат из обезработевшего Брянска. И наконец уговорила и сестру, окончившую ПТУ на маляра, на тот непыльный да и небесприятный промысел — вместо того, чтобы трескать дома постылую картоху в ожидании гадательной вакансии. К тому же Москва еще — и фантастический край непочатых женихов. Ну несколько раз встретишься с приятными людьми — вот и озолотишься сразу. Еще и встретишь суженого — он-то ничего не будет знать! Тем паче "мамка" — сестра, свой человек, не даст в обиду!

Примерно под такие речи Наташку в Брянске подпоили, под руки — и в поезд. В Москве же Юлька сразу вытащила у нее паспорт — а заодно и мое послание, от которого пришла в ярость, велев мой телефон забыть. Но Наташка его уже на всякий случай сохранила в памяти.

Вечером они пошли в какое-то кафе, где все ребята знали Юльку, подсаживались за их столик, угощали выпивкой. Потом намылились с компанией куда-то ехать. Наташка среди этих столичных оккупантов злачных мест сразу же сомлела от своей провинциальной робости. И, полностью доверясь Юльке, села по ее команде в машину с двумя мужиками. Приехали на какую-то квартиру, где мужиков уже оказалось пятеро — а Юлька и другие девки сгинули.

Тут пять московских женихов без долгих ляс ей приказали: раздевайся. Она со страха протрезвела и сказала: нет. Тогда ее начали бить. Раздели — и дальше лупить, требуя, чтоб отдалась им добровольно. Она держалась стойко и даже не плакала. Отчего эти отечественные фашисты озлились больше всего: "Плачь, сука!" Но она все-таки, как с гордостью мне заявила, не заплакала!

Тогда ей дали одеться, сказав, что повезут ее в какое-то другое место. Вся зондеркоманда села в машину — причем ее сперва хотели уложить в багажник, но он оказался чем-то занят. Поехали за город — но собирались там убить или пытать в каком-нибудь непроницаемом для воплей изнутри зейдане, ей, к счастью, не пришлось узнать.

На кольцевой машину тормознули у поста ГИБДД. И тот самый мент, что мне звонил и был ментом действительно, потребовал у всех документы. Наташка, полумертвая от ужаса, еще и в плену страшных сказок о московской ментовской, — только сказала, что у нее документов нет. Тогда неравнодушный постовой, видно, почувствовав что-то неладное, велел ей пройти с ним в будку. Там кое-как приуспокоил — она все ему и выложила. Он ей поверил — но дальше поступил довольно неформальным образом. Зондерконмаду послал прочь, а Наташку спросил: "У тебя кроме твой Юльки есть кто-то в Москве?" Та ему: "Есть! В поезде познакомились, звать Саша, больше ничего не знаю", — и назвала мой телефон.

Тут он и набрал меня по своему мобильнику — и оборвал так резко связь, чтоб просто лишняя копейка не накапала. Затем остановил сам на дороге частника, достал из кармана "вот такую пачку денег", вручил Наташке сто рублей — так она и оказалась у меня.

— А били-то тебя куда? Лицо нарочно не трогали?

Она повернулась ко мне спиной, я поднял ее кофточку — и ошалел. Вся ее шкура сзади была фиолетовая. Точней, по всему полю — десятка полтора таких словно нататуированных баклажанов. "Чем это они?" — "Бейсбольной битой".

ФАБРИКА СЛЕЗ

От этих баклажанов вся Наташкина история стала мне окончательно ясна. Те пять уродов, которым, как она думала, ее просто за лишний сребреник продала иуда-Юлька, — на самом деле никакими покупателями не были. Отыметь ее, если б речь шла об этом, легко было б и без зверского битья и загородных путешествий.

Она досталась профессиональным мясникам, что ныне состоят на службе у столичного рабовладельчества. Зондеркоманда, пользуясь наработками еще Дохау и Освенцима, должна прежде всего жестоко "опустить" указанную "мамкой" девушку. Дабы та, унасекомленная вогнанным под кожу ужасом, стала уже пригодной для дальнейшего употребления рабыней, живой вещью. Которая и "мамку" не ослушается никогда — и будет пользоваться на панели спросом.

А та панель, к которой наши певчие прав человека, демократии и прочих сникерсов относятся так, как к какой-то мелкой опечатке в тексте, — явление особого порядка. Где предлагаются совсем не те, в привычном смысле, проститутки, которые за деньги продают секс, суррогат любви, нуждающимся в этом. У большинства клиентов с сексом как раз нет проблем. И платят они черным юлькам, далеко обставившим своей жестокостью мужчин на этом самом черном рынке, за удовольствие иного сорта. А именно: на час-другой взять в свое полное распоряжение рабыню — через паскудство над которой самый низкий паразит может почувствовать себя самым великим деспотом, тираном, вовсе Богом!

Таким невольницам строго вменяется в обязанность одно самое главное: ни в чем отказа паразиту. Любая пакость должна быть исполнена не только с ходу, но еще и с миной раболепного, чем натуральней, тем ценней, восторга на лице. Эта имеющая спрос натура и воспитуется, по всем законам рынка и Освенцима, в узницах сегодняшней панели.

Которые и близко не похожи на тех проституток, что залетали порой на студенческий разгул моей советской еще юности. Те представляли органическое для любой популяции меньшинство с нарушенной, иногда временно лишь, установкой на свое природное предназначение. Их порождала неумеренная тяга к легкой, сладкой жизни — и небрезгливость отдаваться за икру, шампанское и импортные шмотки всяким денежным хмырям. Профессия, как и любая другая, имела свои плюсы и минусы. Но для ее избранниц перевешивали плюсы — что и определяло их во всяком случае свободный лично выбор.

Сейчас живой товар, в дождь и мороз несущий свою каторжную вахту на московских тротуарах, — это, как правило, провинциалки, у которых дома малое дите и никаких средств к существованию. Можно, конечно, для очистки личной совести в них и бросить камень осуждения. Во-первых, нечего рожать в зоне рискового существования — которая в нашей провинции сейчас практически везде. А во-вторых, ведь сами же, пусть сдуру даже, прыгнули на ту панель!

Но это все равно что осудить попавшего в капкан зверька за то, что он туда полез. Или чернокожих персонажей Гарриэт Бичер-Стоу за то, что они негры. Сам Бог дал женщинам инстинкт рожать — даже в самые тяжкие годины. У юной матери погиб муж — или оказался негодяем; родители без работы и без денег, одной бабушкиной пенсии на все рты не хватает. Вот и готова почва, на которой возникает тотчас своя черная Юлька со своим капканом на отчаявшуюся с горя душу. Створка захлопнулась — и поезд с очередной невольницей ушел.

И тут общество должно дать себе отчет: принимает оно рабовладельческий порядок или нет. Если да — то, конечно, только раб во всем и виноват, а рабовладелица, черная Юлька, — уважаемый член общества. Если же нет — бороться надлежит не против белых рабынь, а против самого вцепившегося в свои прибыли невольничьего рынка. У нас же сейчас, с одной стороны, статьи УК 240 и 241 по вовлечению в проституцию и содержанию притонов еще никто не отменял. Но с другой, судебных процессов по ним нет практически — а живой товар в газетах рекламируется так же открыто, как автопокрышки и щебенка.